Майская ночь, или Утопленницы
– Нет.
– Ни в Бога, ни в черта?
– Ни в Бога, ни в черта!
– А во что тады?
– В то, что вижу, слышу… осязаю… Да и то не всегда.
– А‑ха… В меня, стал‑быть, веруешь?..
– Куда ж я денусь? Вот он ты, передо мной…
По‑моему, старикан остался доволен услышанным. Приосанился, встал, прошелся по дышащему пылью ковру. Даже бородищу свою огладил. Потом покосился лукаво.
– Чаво ж не стрелил, раз не веруешь? – уличил он меня.
– Ну так другие‑то – веруют, – объяснил я. – Зачем мне их обижать?
– Вишь какой! – подивился старик. – Хошь с колокольни тя кидай…
Задумался, покачал головой. Голова у него тоже была вполне былинная – как у Тугарина Змеевича, с пивной котел. И воля ваша, а веяло от грозного старца некой первобытной силой, внушавшей мне легкий трепет.
– Ай, ладно! – беспечно молвил он. – Не хошь стрелить – не надо. Я седни добрый. Сколь унесешь – все твое…
Э, нет! После фокусов с цыганским гипнозом я уже был настороже.
– Да не буду я ничего выносить! – нервно отозвался я. – Других вон разводи!
– Чаво? – не понял он.
Или, подозреваю, сделал вид, что не понял.
– Дед! – взорвался я. – Да что ж ты меня за лоха‑то держишь?
Расхрабрился? Да, расхрабрился, но, уверяю вас, исключительно с перепугу.
Кстати, «лох» не смутил его нисколько. Как выяснилось, словцо это старикан знал хорошо.
– Пошто ж за лоха? – оскорбился он. – Я к тобе со всей душой…
– Ага! Со всей душой!.. – огрызнулся я. – За сокрытие найденного клада, между прочим, и загрести могут… Недавно вон суд был над черными археологами!
Пещерный дед резко повернулся, уставился.
– Над кем?
Я объяснил. Он малость отмяк.
– А, энти… Знаю. Давеча пугнул одного… А про Анчихриста ничо пока не слыхать? – тревожно спросил он чуть погодя. – Не объявлялся ишшо?
Несколько мгновений мы неотрывно смотрели друг на друга. Забрезжила догадка. Были ведь случаи, когда в тайге обнаруживались целые семейства староверов, бежавших от патриарха Никона, потом от Петра и с тех самых пор триста с лишним лет ни разу не видевших ни единой живой души. Ковыряли сохой землицу, питались чем бог пошлет, чаяли скорого конца света, ждали, что вот‑вот приедет в треклятой своей телеге об одной оглобельке враг рода людского…
Догадка, прямо скажем, хиленькая. Одно дело – тайга, и совсем другое – Нижняя Волга. Попробуй здесь утаись на триста лет! Мигом выявят.
И потом с чего бы отшельнику‑старообрядцу подбивать дорогого гостя на этакое бесчинство – в икону пальнуть из пистолета? Хотя… Не исключено, что образ‑то еретический, никонианский, по греческим канонам малеванный…
Да и клад в эту картину не вписывался. А вписывался он, между прочим, совсем в иную картину, не помню, правда, в какую. Где‑то я что‑то когда‑то подобное читал. Почему‑то была мне знакома и пещерка, и замшелый приземистый бочонок, накрытый иконой, и лежащий поверх нее древний пистолет…
– Антихрист?.. – осторожно переспросил я, а сам все пытался восстановить читаное. Не восстанавливалось. В памяти по‑прежнему зияло обширное слепое пятно. – Да нет вроде, не объявлялся…
– Ну, може, похожий кто…
– На Антихриста? – Я запнулся. Все известные мне политические деятели смотрелись мелковато и на столь серьезную роль явно не годились.
Однако стоило мне на них отвлечься, слепое пятно исчезло – и память как бы вывернулась наизнанку, предъявив разом и пещерку, и бочки с награбленным золотом, и лежащий поверх иконы пистолет. Изумление мое было столь велико, что даже робость перед древним хранителем клада отшибло напрочь. Я поймал себя на том, что гляжу на него во все глаза – и хихикаю самым неприличным образом.
– Дед! – выговорил я. – Слышь… Хорош под Стеньку Разина косить! Все равно ведь не поверю…
Он обернулся – и я умолк. Взор старика был жуток.
Глава 1. Настина голова
В шайке малолетнего Стеньку уважали – знали, что дурак, береглись. Ты ему слово, а он тебя – кистенем. В разбойники проситься пришел – решил его атаман попытать: способный ты к душегубству, али как? Иди, говорит, покажи себя, каков ты охотник на дикую птицу о двух ногах. Ради смеху, понятно: малец, пятнадцать годков, куда ему! Пошел. Вернулся с платом, а в плат голова девичья завернута, да такая личиком раскрасавица, что крякнул атаман:
– И как только у тебя у Ирода рука поднялась?
А вьюнош этот смотрит и вроде бы не ухватит никак, об чем толк.
– Так и поднялась, – отвечает. – Сабельку перекрестил, помолился: помоги‑де, Боженька, булату моему…
– Денег‑то хоть много взял?
Изумился Стенька, глянул с укоризной. Ты, дескать, чаво, атаман? Каки‑таки деньги? Об деньгах и уговору не было.
Тут‑то и смекнули разбойнички, кого к ним Волга примыла.
Встрял есаул (сам из татар):
– Перва встреча, – толкует, заступничает. – Перву встречу и без денег режут. Иначе счастью не бывать.
Насупился атаман. Один глаз прикрыт, другой мигает – и под глаз тот лучше не попадать, потому как атаман Ураков еще и чародейству был учен.
– Кем служить мыслишь? – спрашивает.
Стенька возьми да и брякни:
– Кошевым.
Усмехнулся Ураков:
– Ишь! Кошевым!.. Тебе тута чаво, Запорожска Сечь? Кашеваром будешь.
Посопел малец, согласился.
А каша у него завсегда пригорала. Хотел его есаул уму‑разуму поучить, а тот его уполовником! Заступника‑то своего.
* * *
