Майская ночь, или Утопленницы
Хворосту в костерок не подбросили ни разу, но он почему‑то все не гас и не гас. Огромная сутулая тень трепетала на бугристой стене пещерки.
– Степан Тимофеевич, – жалобно сказал я. – Но ведь ничего этого не было…
– Чаво не было? – встрепенулся старик.
– Атамана Уракова не было… Головы отрезанной не было… Это ж народное сказание…
– Народу не веришь? – Седые брови шевельнулись угрожающе.
Народу… Тут себе‑то поди поверь! Смириться с происходящим означало признаться в собственном сумасшествии.
«Больной! – вспомнилось вдруг. – Не занимайтесь самолечением!»
И поступил я подобно старой моей знакомой. Грибочки она любила. Нажарила однажды целую сковородку, отведала – и чувствует: траванулась. Вызвала «скорую», отомкнула входную дверь, а сама села доедать – уж больно вкусно было. Все равно ведь приедут – откачают.
Так и я. Мысленно пообещал себе непременно показаться, вернувшись в город, дружку‑психиатру, а сам с замиранием продолжил беседу.
Независимо от того, представлял ли собой старикан физическое явление или же существовал исключительно в моем мозгу, кое‑какие выводы из его речей прямо‑таки напрашивались. Было уже, к примеру, ясно, что передо мной отнюдь не историческая ипостась Стеньки Разина, а именно фольклорная, хотя еще поди пойми, которая из них хуже.
– Степан Тимофеевич! Я ведь это все у Садовникова читал…
– Садовников?.. – озадаченно переспросил он. – Чавой‑то не помню…
– Да как же вам его помнить!.. – вскричал я, истово прижимая к голой груди влажную одежку. – Он аж через двести лет родился после того, как вас… на Красной площади… ну… четвертовали…
– Четвертовали, да не того… – зловеще усмехнулся старик. – Четвертовали они… Мне Богом суждено до последнего дня клады хранить да от змеев страдать… Ну и чаво он? Этот твой Садовник…
– Книжку издал, – растерянно сказал я. – «Сказки и предания Самарского края». Песню про вас сочинил… «Из‑за острова на стрежень…»
– А‑а… – смягчился, покивал. – Песню слыхал… – вздохнул и добавил сокрушенно: – Раньше‑то ее чаще играли…
– Так что у вас на самом деле вышло? С девушкой этой…
– С которой?
– Ну… чья голова…
А сам подумал: во даю! Допытываться у легенды, как оно все было не по легенде, – до такого еще додуматься надо!
– С девкой‑то? – Совсем закручинился старик, брови свесил. – С девкой оно, конечно, все поиначе… Иду энто я в ту сторону, куды атаман велел, а сам мамыньку с тятенькой споминаю. Не стерпел – заплакал. Малой был ишшо… Тут она. Я слезыньки‑то утер, говорю: «Здравствуй, красна девица, перва моя встреча!» Шапку снял, перекрестился, вынул сабельку из ножны…
– «Взвилася могучая рука с вострою шашкой кверху…» – в восторге подхватил я, вспомнив, как там дальше.
Оказалось, не так.
– Ага… – враждебно отозвался старикан. – Взвилася она там! Развилася… Гляжу на нее, на девицу эту – и не жалаю в разбойники. К мамыньке с тятенькой жалаю…
– Ну? А она?
– Сперва вроде как спужалась…
– Вроде?
– А то! Спужашь таку…
Замолчал. Почему‑то внимание мое привлекла глиняная плошка чуть ли не с тазик величиной, притулившаяся возле одной из бочек. Пустая. Для кого ж это, интересно, поставлено?.. А ведь по преданию один из Стенькиных кладов охраняется большим медведем… Вот только медведя здесь не хватало!
– Дальше‑то что было? – спохватившись, прервал я затянувшуюся паузу.
– А сам смекай. Обычай каков? Первой встрече, кто бы ни был, голову долой… Ну тут чаво? Тут хитрость одна есть хитрая. Гляжу: шест лежить. Взял я его, смерил в рост девки энтой, что лишнее – от шеста отсек, и ну его в мелку щепу сабелькой крошить… На удачу.
– А! То есть вы ее как бы… символически?.. Позвольте! А откуда ж тогда голова? Вы ж голову принесли… в плат завернутую…
– Ты слухай!.. Поглядела – руками сплеснула. «Болезный ты мой! Да куды ж те в душегубцы‑то, недовыростку? Чаво те надо? Голову? На…» Береть, слышь, собе за уши – и голову‑то, прикинь, с собе сымаеть…
– Да ладно!.. – вырвалось у меня.
– Вот те и ладно…
– А вы?
Покряхтел, одолевая неловкость.
– Абдраган вдарил.
– Кто‑кто вдарил?
– Ужас объял, – угрюмо перевел он на общепринятый.
– А‑а… как же… кровь?
Замолчал старик. То ли припоминал, то ли придумывал.
– Кровь была… – решил он наконец. – Но, знаешь, така… засохша уже… «На, – говорит, – отнеси атаману Уракову…»
– Стоп! – вконец утратив робость, перебил я. – Чем говорит? Она ж без головы…
– Ну, стал‑быть, голову в руках держит, а голова говорит… «Отнеси, – говорит, – атаману Уракову, только верни потом. Плат не забудь…» – и даеть мне плат. Повернулась и пошла, безголовая… С тех пор и стали меня в шайке опасаться… А я вижу – уважають, ну и давай озорничать! То кистенем кого брязну, то уполовником… Вот они, бабы‑то чаво творять, – крякнув, присовокупил он. – Все, почитай, беды от них…
* * *
Раздавшееся снаружи шипение было настолько громким и неожиданным, что меня подбросило с плахи. На границе кромешной черноты и подвижного розоватого полусвета обозначились две огромные змеи: одна черная, другая пестрая. Я не слишком хорошо разбираюсь в пресмыкающихся, но таких у нас точно не водится. Без пяти минут удавы.
– Полночь, что ли, уже?.. – недовольно спросил хозяин пещерки, тоже приподымаясь со своего седалища.
Я вспомнил, чтó сейчас должно произойти, и стало мне дурно. Согласно преданию, каждую ночь, едва пробьет двенадцать, к великому грешнику Стеньке Разину приползают эти исчадья ада и терзают – грудь сосут. Потому она у него и разбухла – в бабью. Таково уж ему наказание от Господа Бога.
