Настоящая попаданка

Я подошла к реке и вгляделась в своё отражение. Я по‑прежнему видела полную женщину средних лет, но теперь замечала и кое‑что еще. Совершенно другой овал лица, более острый подбородок, другой лоб, другая фигура. И дело ведь не только в полноте. У меня на самом деле намного более узкий таз и плечи, чем я вижу в отражении. И, кажется, я стала гораздо выше. А глаза… В мутном зеркале, в полутьме избы, да в растрепанных чувствах я не разглядела, а вот сейчас видела ясно: мои глаза больше не зеленые – они голубые! Так что, пора признать очевидное: там, в отражении, вовсе не я. Это действительно не моё тело. И тут на меня накатило такое спокойствие.

– Настя, – задумчиво спросила я, – а магия тут есть?

Магия, как и ожидалось, была. Только не здесь, не в нашей деревне, а где‑то далеко. Простым людям это всё было так же недоступно, как бомжу Порш Кайен. Интересно… Значит, Настасья не в курсе фокусов Гришки? И от отца тот скрывается… Надо бы его расспросить.

Я была неестественно спокойна. Когда у меня были две основные версии происходящего – спектакль и амнезия – причем, обе находили периодически то или иное подтверждение, я психовала, поскольку картинка никак не складывалась. С одной стороны, не отпускало ощущение, что все окружающие действительно воспринимают меня как человека, которого знают давно. А с другой – я‑то помнила, что это – не моя жизнь, а значит и знать меня они не могут. Это противоречие дезориентировало, выводило из себя. И вот теперь, когда обе версии объединились в одну – стало легче. Паззл наконец‑то сложился.

Местные действительно знали меня – вернее, не меня, а ту женщину, чьей жизнью я по каким‑то причинам сейчас живу. Никакой амнезии, никакого похищения не было – я просто оказалось в чужом теле и в чужом… мире? Конечно, есть вероятность, что насчет эльфов и волшебства Настасья меня разыгрывает, но, насколько я её успела изучить, она – не тот человек, что будет издеваться над потерявшей память женщиной. Да и Гришкины фокусы – это же из‑за них, ну и еще из‑за упоминания эльфов, мне вообще пришла на ум мысль про магию. Так что я действительно в фэнтези, но только это не спектакль, как подозревала я, а реальность. Незнакомая и непонятная, но не менее реальная от этого.

Что же со мной произошло, почему я теперь – не я? Это какое‑то наказание мне за грехи от высших сил? Или у меня тут какая‑то миссия, которую я должна выполнить, и тогда меня вернут домой? Или я умерла и переродилась? Но реинкарнация по буддизму означает перерождение в младенца, а не во взрослую женщину. О таком я вообще ни в одной религии или философском течении не слышала. А по философии у меня всегда было «отлично», как и по прочим гуманитарным предметам, которые у нас в гимназии изучались углубленно.

Лично я сама придерживалась всегда агностицизма: мы не можем знать, каков мир на самом деле, нам доступны только крохи, только отголоски объективной реальности, которые мы пытаемся систематизировать, чтобы составить внятную картину мира. Но это не значит, что я отрицала научные знания или верила во всё подряд – нет, я уже говорила, что я – дитё двадцать первого века, и верю только в то, что имеет неопровержимые доказательства.

Да, согласно агностицизму, возможно всё, а если что‑то кажется нам невозможным – то мы просто не знаем того, что позволило бы этому невозможному стать возможным. Так что, существование фэнтезийного мира и моё странное в него перемещение – при наличии веских доказательств – я вполне могла принять как действительность. Но верить, к примеру, в существование экстрасенсов в мире, где за доказательство паранормальных способностей предлагают миллион долларов, который до сих пор никем не получен – абсурд, с моей точки зрения.

Хотя… возможно, настоящие экстрасенсы не хотят светиться, и могут и без этой премии неплохо заработать. Но пока их существование не нашло подтверждения, можно было лишь допускать саму эту возможность, не более.

Так я рассуждала, застирывая рукав Марусиной рубашки, которым она неосторожно залезла в плошку с вареньем. Да, после рассказа Настасьи и спасения скатерти, мы вернулись к стирке. А что делать‑то, работа не ждёт. Другой мир или тот же самый, есть в нём магия или нет, я это или не я, а белье должно быть постирано. Хорошо хоть, что эта однообразная механическая работа позволяла спокойно обдумывать ситуацию.

Дожили, Владислава! Меня уже радует, что я занимаюсь грязным ручным трудом! И всё же, по какой причине это со мной произошло? И главное – что мне делать? Чего я хочу, я знаю точно – я хочу вернуть свою жизнь. А вот как это сделать… Если здесь есть магия, волшебство – то, наверняка, должны быть и способы вернуть меня обратно. Но стоя у печи в деревне и стирая в реке грязные пеленки, я об этих способах вряд ли узнаю. Хорошо бы мне найти какого‑то сильного мага, который мог бы мне помочь. Раз это не моё тело, не мои дети и не мой муж, я ведь и не обязана с ними возиться, верно? Нужно раздобыть денег и отправиться на поиски мага.

С другой стороны, а вдруг это реально какой‑то квест, который я должна пройти именно здесь, в деревне? Вдруг меня специально закинули именно сюда, и единственная возможность вернуться – это сделать то, что от меня требуется, чем бы это ни было? Да, плохо ничего не понимать. Но сейчас уже появилась хоть какая‑то ясность, и я могу хотя бы понять, в каком направлении копать. Значит, решено. Сперва узнаю всю доступную информацию здесь, а уже потом, исходя из неё, буду строить дальнейшие планы.

После обеда я попросила Гриньку снова очистить посуду. Он испуганно огляделся, но, увидев, что в доме мы одни, успокоился и согласно кивнул. Снова как‑то странно пошевелил пальцами – и вся посуда стала такой, какой была до использования. Чудеса!

– Слушай, – пришла мне в голову одна блестящая идея, – а с подгузниками ты так можешь? Гришка непонимающе посмотрел на меня. Вздохнув, я прошла к хнычущему Андрейке, который, судя по запаху, как раз успел сходить в сложенную в несколько раз пеленку, которая тут заменяла памперс. Распеленав ребенка, я поняла, что не ошиблась в своих подозрениях, и указала глазами Грише на использованный самодельный подгузник. Парень поморщился, но пошевелил пальцами – и ткань «подгузника» засияла чистотой.

В порыве благодарности, я расцеловала парнишку в обе щеки.

– Гришка, спасибо тебе! Да ты просто клад! – Не могла я сдержать эмоций: всё‑таки стирка грязных пеленок была не самым приятным занятием. – Гри‑и‑ишенька, а можно тебя попросить каждый день их чистить, а? А то я так устаю, а тебе же это ничего не стоит? Мы отцу ничего не расскажем!

Гришка как‑то удивленно и растерянно поглядел на меня, но всё же кивнул. Получив согласие, я снова кинулась его обнимать, на что он неловко вывернулся из моих рук, и пробасил:

– Ма, ну ты чего, а? Давно бы уже сказала, я ж только рад помочь.

После чего быстренько сбежал. Видимо, я повела себя как‑то не так, как он привык. Мать своих детей не обнимала, что ли? Или не просила ни о чем? Хотя, возможно, дело в том, что я иногда забываю, что сейчас я – взрослая женщина, мать этих детей, а не девочка‑припевочка одного с ними возраста. Наверное, не надо было хлопать ресницами и строить просящую мордочку, как я всегда делала, когда хотела что‑то выпросить у папы. Сейчас я сама в роли родителя, и это, наверное, выглядело очень странно. Но поведенческие привычки – не то, от чего в одночасье можно избавиться.

Но, как бы там ни было, а с Гришкиной помощью работы у меня чуть уменьшилось. Периодически я пробовала его разговорить на тему магии. Оказалось, она у него проснулась в одиннадцать лет, когда они с другом краской на заборе одного противного соседа написали неприличное слово. Тот сосед их поймал на воровстве яблок в своём саду, ну и отходил хворостиной. А мальчишки замыслили месть. Противный сосед дураком не был, и сразу, как увидел на заборе художества, так и пришел к нам разбираться. А у Гришки все руки были в краске, и штаны с рубахой кое‑где.