Некровиль
Она отгибала прутья решетки голыми руками. Ее сила превосходила воображение. Полезный талант для проститутки. Как и оборотничество.
– Только взгляни на мое гребаное платье. Почему‑то такие вещи никогда не случаются с нелюбимыми тряпками.
– Я куплю тебе целый магазин, зайка.
– Хватит голливудских шуток, просто тащи свою задницу в эту дыру. – Она втолкнула его внутрь. Водопропускная труба представляла собой круг абсолютной черноты высотой в метр, мерзкая жидкость доходила до щиколотки. – Подземная железная дорога имени Нуит; следующая остановка – некровиль. И помни, chico, ты должен мне все объяснить.
Камагуэй бросился в темноту. Позади него бетонная канава вспыхнула белым пламенем теслерного огня.
Сорок шесть часов сорок четыре минуты.
Три амбициозные мечты Хуэнь:
Uno: устроить пикник на горе Рашмор. «Девушка, которая взлетела Линкольну на нос».
Dos: побить рекорд страны по одиночному планированию.
Tres: влезть Туссену под летный костюм – черно‑розовый, с рисунком в виде спиралей.
Она бы отказалась от пунктов uno и dos, если бы смогла обхватить ногами tres.
И она со временем добьется своего. Даже каменное лицо Presidente Линкольна на Рашморе со временем могло стереться, а Гнездо Лодога‑Каньон было не таким большим местом, чтобы он мог прятаться от нее вечно. Гнездо – одно из двадцати, усеявших западные склоны Гриффит‑парка – представляло собой ультрасовременный архитектурный жилой комплекс, который снаружи выглядел как гигантская брокколи, а обитать в нем было все равно что в собственном левом легком. Жизнь под полупрозрачными зелеными гранеными куполами, среди альвеол и ребер жесткости, обеспечивала ту же социальную открытость и близость, что и у подводников, цирковых артистов и спортсменов. Никакой приватности. Никакой секретности. Никакой застенчивости. Для групп вроде Орлов Лодоги, где индивидуальность подчинялась высшему идеалу полета, дух неприкрытого содружества был необходимым социальным цементом. Без него они бы перегрызли друг другу глотки.
Хуэнь нашла черно‑розовый костюм, висящий на крючке, прикрепленном эпоксидной смолой к пузырчатой стене гигиенического центра. Кое‑кто стоял под душем. Она проскользнула внутрь, приняла тщательно непринужденную позу у умывальника и откровенно залюбовалась его мокрым телом.
– Собираешься на вечеринку?
(«Я могла бы туда прошмыгнуть, но ты же выкинешь меня вон».)
– Иду в Город мертвых, но не на вечеринку.
– А зачем?
(«Нашел себе кого‑то. Вот засранец».)
– Просто хочу повидаться с друзьями.
– А я их знаю?
(«Я ей сердце из груди вырежу и зажарю у нее на глазах».)
– Маловероятно.
– А я могу пойти с тобой? Тут скучно. Все такие унылые.
(«Только попробуй меня не взять».)
Шипение и бульканье воды прекратились. Туссен вычистил пену из ушей уголком полотенца.
(«У меня получится».)
– Нет, это вроде как личное. Воссоединение старых друзей. В другой раз, если не возражаешь.
– Смотри, фейерверк! – Встав на цыпочки, Хуэнь увидела, как в долине внизу распускаются малиновые огненные цветы. – Эй, Туссен. Там что‑то происходит.
Ты не горюй о пастушке:
Он про волка кричал –
Схрумкали. –
предупредил Туссен.
– Честное слово, Туссен. Я это уже в третий раз за неделю вижу.
– Наверное, просто собачники или дети, ищущие, где бы пошалить или чем бы обдолбаться. – Но он подошел, толком не обсохнув, чтобы выглянуть наружу. – Ничего не вижу.
Хуэнь последовала за ним в его жилище. Это нельзя назвать ни «комнатой», ни даже «закутком»: оба слова были слишком громкими для дурно пахнущей спальной капсулы, приклеенной к изогнутой стене, и подвесного шкафчика.
– Надень это, тебе идет, – сказала Хуэнь, кивая на его единственный полуофициальный наряд, тщательно отобранный так, чтобы годился для почти любого выхода в свет.
«Прошлое…»
Он вспомнил про костюмы, у которых каждая штанина стоила по пятьсот баксов; их вручную сшили лучшие мастера Города мертвых, и теперь тряпки собирали пыль и незаметно давали усадку год за годом. Любое дело, которое требовало ношения костюма, было жалким подобием настоящей жизни. Туссен еще мог вспомнить, как выглядели костюмы, но не туфли. Туфли – никогда. Выходит, он и не собирался идти по стопам отца.
Неужели мы просто меняем одну униформу на другую?
– Нет, хочу вот это.
Уличный стиль. Мода для теплого климата. Много обнаженной кожи. Хуэнь пожала плечами.
– Я все еще думаю, что в другом ты смотрелся бы лучше. Зависит от того, хочешь ли ты произвести впечатление на людей или нет.
– Это всего лишь corillo[1], в которую я когда‑то входил. Мы встречаемся каждую Ночь мертвых в кафе «Конечная станция» в Святом Иоанне. Подходящее место для встречи: кафе умерло много лет назад. Мы просто поднимаем тост за безвкусный труп. Каждый год мы по очереди устраиваем какое‑нибудь мероприятие, что‑нибудь необычное – поездку, экспедицию. Что‑то. В прошлом году отправились на поиски Мультяшного кладбища. Это было мое мероприятие. В этом году очередь Сантьяго Колумбара. Одному богу известно, что он вкладывает в понятие «веселая ночь».
Брат Мохаммед, который висел в гравитационных ботинках под потолком в своем закутке размером два на два метра, внезапно потянулся к перекладине и ловко опустился на землю.
[1] Corillo – большая компания друзей (исп., сленг Пуэрто‑Рико).
