Ну, возьми меня!
Таких чудовищ нужно бояться в первую очередь. Потому, что как только ты поймешь, кто перед тобой, бывает уже поздно.
За дверью послышались шаги. В голове чудовища промелькнула мысль: «Она!». Это слово звонко капало внутри кровью: «Ужин! Ужин! Ужин!». И заставляло нервно сглатывать. Бледная рука, лежавшая на старинных обоях, дрогнула. А из нее поползли длинные черные кровожадные когти, готовые вцепиться в нежную девичью плоть.
«Она войдет, и я…», – задыхалось чудовище, облизывая пересохшие губы. «Пусть только войдет!», – билась в голове чудовища одна единственная мысль.
Конечно же чудовище не поверило в то, что это его дальняя родственница. За время отсутствия новоявленной «родственницы», оно мысленно перебрало свое генеалогическое древо, разделяя родню на вкусные и невкусные. А потом убедилось, что они точно не родственники. Так что угрызений совести и легкого несварения можно не ждать.
Дверь распахнулась. Чудовище было наготове. Оно представляло удивленные и напуганные глаза девушки, последний крик, переходящий в глухой стон и грохот падающего тела. А следом и таинственный шелест исчезающего во мраке тела по полу.
Чудовище бросилось к девушке, но на подлете резко остановилось. Что‑то было не так.
Вместо красивой девушки на пороге стоял вонючий и грязный с ног до головы ужас. С «ужаса» текла грязная вода.
– Меня не взяли!!! – с рыданием бросился вонючий и грязный ужас на чудовище. Чудовище сделало робкий шаг назад.
Оно, конечно, было не самым брезгливым. Но ронять на пол еду не любило. А если и роняло, то тащило быстро‑быстро. Чтобы микробы не успели. А тут…
– Сказали, что магия – это не мое! – надрывался грязный ужас, вытираясь о застывшее чудовище.
Чудовище ожидало любого поворота событий. Но не такого. Поэтому стояло, подняв в верх красивые бледные руки с кровожадными когтями.
На груди чудовища ерзал жуткий и ревущий комок грязи, обнимая кровожадную тварь за талию и вытираясь о шелковый халат.
Чудовище нервно сглотнуло, глядя на грязную лужу, натекшую под ними. Несколько раз чудовище пыталось сделать над собой усилие и растерзать комок грязи. Оно даже открывало рот, но тут же закрывало его. Глаза чудовища слезились от невыносимой вони городской лужи.
– А ректор сказа‑а‑ал… – выл комок грязи, вытираясь об чудовище со страшной силой. – Что ик‑ик‑икзамены … тю‑тю… Опоздала я…
Чудовище медленно приходило в себя.
– Ванная там, – выдохнуло чудовище. Оно было аристократом. И считало ниже своего достоинства есть … вот это! Тем более, что этот запах был способен отбить аппетит кому угодно. Нет, чтобы красивые, изысканные, пахнущие духами девушки с заплаканными глазами…
– На день опоздала… – выл комок грязи, глотая слезы и сопли. Комок грязи и страданий намертво вцепился в чудовище. И топтался по ногам.
– Может, искупаешься? – чудовище сделало глубокий вдох. А зря. На его глазах проступили слезы.
– Ну хоть вы не плачьте! – захныкал комок грязи. И грязной рукой вытер с бледной щеки текущую слезу. – А то я тоже буду плакать!
Чудовище сделало над собой неимоверное усилие. И перестало плакать. Потому что грязная, но добрая рука снова хотела вытереть ему слезы.
– Вот добрый вы человек, – сокрушался комочек грязи. Чудовище мельком посмотрело в зеркало. И увидело, что обнимаются уже не чистенькое чудовище и комок грязи. А две родственных комка грязи.
– Успокойся, – выдавило из себя чудовище, опустив руки на плечи несчастному комку грязи – родоначальнику всех комков грязи в окрестностей.
Оно смотрело на свои руки на чужих плечах. И ужасалось.
– Успокойся, – с усилием выдохнуло чудовище. Обычно оно умело эффективно успокаивать жертв, сворачивая им шеи. Но тут сначала надо было вычислить, где шея.
Комок грязи перестал рыдать. И стал горестно всхлипывать.
Чудовище размазывало грязь по предположительно чужой спине, слыша, как рыдания прекращаются. Такой сердечной доброты оно от себя не ожидало. Но это был, скорее инстинкт самосохранения, чем доброта!
– Х‑х‑хорошо, – послышался выдох на груди чудовища. – Вы такой добрый… Просто думала, что вы меня выгоните, узнав, что меня не взяли в Академию! Но вы мало того, что не выгоняете, так еще и утешаете!
– Чав‑чав, – утешало чудовище, гладя комок грязи.
Чудовище вздохнуло. Отбившийся аппетит не говорил точно, когда вернется. И чудовище решило пока не отпускать девушку. Мало ли? А вдруг все‑таки вернется?
– Ладно, я пойду! – вздохнул комок грязи. И чем‑то улыбнулся.
– Иди, – отвернулось чудовище. – Второй этаж. Третья дверь слева.
Чав‑чав‑чав, – слышались шаги по лестнице. Кап‑кап‑кап, – стекала грязь с мокрых косичек, похожих на сосульки. На втором этаже скрипнула дверь. И послышался крик ужаса.
Чудовище смотрело на себя в зеркало. Грязное пятно в форме девушки на его груди украшало дорогой халат. На лице у чудовища был след утешения, напоминающий боевую раскраску. И пахло от чудовища так, что сам бы он себя не съел. Даже в голодный год.
Чудовище начинало злиться. Оно брезгливо пыталось стереть магией грязь с лица и волос.
– Аааааааа!!!! – послышался жуткий крик на втором этаже. – Ааааааа!!!!
–Что там? – дернулось чудовище. И тут же рассыпалось тьмой возле зеркала, чтобы очутиться в роскошной ванной.
– Горячая вода!!! – послышался вопль. – Не может быть! Горячая вода!
Глава шестая. Чудовищная ночь
– Представляешь? Горячая вода! – глаза комка грязи были квадратными. Нос шмыгал от изумления. А рука с проблесками чистоты трогала поверхность воды.
Чудовище слегка озадачилось. Наверное, это было очень избалованное чудовище, которое привыкло к благам цивилизации. Оно никогда не охотилось в лесу и предпочитало чистых и невинных девушек. Ключевое слово «чистых».
– Вода‑а‑а‑а! Горя‑я‑ячая! – икнул комок грязи. И посмотрел счастливыми глазами. – Как в сказке! Знаете сказку про красавицу и чудовище?
– Знаю, – вздохнуло чудовище, глядя на то, как шмякнулся на пол грязный ботинок. А следом второй. А потом двумя серыми тряпками полетели мокрые чулки.
– Это в которой отец уезжает в столицу и спрашивает у дочерей. Что им привезти? Одна говорит украшение. Вторая – платье. А третья, младшая просит три ведра горячей воды! – счастливо шмыгал грязью комок.
