Овцы смотрят вверх
Кворри:
– О да! И для автобусов, а также для заводов и фабрик. Но главным образом для самолетов. Недавно получили заказ от нашей главной авиакомпании – найти средства, способные улучшить качество воздуха в салоне самолета, летящего на большой высоте. На большинстве авиамаршрутов воздух буквально перенасыщен выхлопными газами других самолетов, и пассажирам становится дурно даже в тихий день. Простите, особенно в тихий день, потому что в прочие дни, когда дуют ветры, концентрация газов не столь высока.
Пейдж:
– То есть вы начали с поиска того, что нужно отфильтровать, верно?
Кворри:
– Именно! Я разработал прибор, который устанавливается на крыле самолета и улавливает загрязняющие воздух вещества с помощью липких пластин. Вот, я принес образчик сюда; не знаю, виден ли он уважаемым зрителям… Виден? Отлично! Так вот. Каждый прибор имеет по пятьдесят пластин, которые настроены таким образом, чтобы собирать образцы воздуха на разных стадиях полета. И если перенести эти данные на карту, то можно, как вы сказали, определить, по какому маршруту дым из Нью‑Джерси пролетит свои две тысячи миль до Европы.
Пейдж:
– Многие люди сомневаются в степени точности вашей аппаратуры.
Кворри:
– Эти люди могут сами удостовериться в ее надежности.
Пейдж:
– Все это вызывает в нас страшное беспокойство. У большинства людей создается впечатление, что после принятия закона о защите окружающей среды все в этой сфере стало гораздо лучше.
Кворри:
– Я боюсь, что это… нечто вроде оптической иллюзии. Ну, во‐первых, это беззубый закон. Вы можете добиться разнообразных поблажек, исключений, смягчений тех или иных норм закона, и компании, которые в результате его применения могли бы потерять часть прибыли, конечно же, способны эти поблажки и смягчения получить. С другой стороны, мы и сами утратили когда‑то свойственную нам бдительность. Несколько лет назад, до принятия закона, общество буквально кипело, настолько нас волновало состояние окружающей среды. Но со временем мы успокоились, полагая, что жизнь налаживается, чего, собственно, в действительности и нет.
Пейдж:
– Понятно. А что вы скажете людям, которые утверждают, что открытое обнародование этих фактов, скажем, не в интересах нашей страны?
Кворри:
– Если вы действительно служите своей стране, то не станете заметать неприятные факты под ковер. Мы – не самая любимая прочими народами страна, и я считаю, что мы обязаны немедленно прекратить делать то, что усиливает антипатии к нам всего мирового сообщества.
Пейдж:
– Да, в этом кое‑что есть. Спасибо за то, что пришли и поговорили с нами, Лукас! Теперь, после небольшой рекламной паузы, мы обратимся…
Хоть и любовь имеешь, а все ты – медь звенящая
– Я полагаю, что ближайшей аналогией будет аналогия с сыром, – сказал мистер Бамберли. Чтобы показать, что слушает он внимательно, Хью Петтингилл кивнул. Ему было двадцать лет, был он темноволос и кареглаз, а на лице выражение такое, будто бы его раздражают все и вся: надутые губы, прищуренные глаза, наморщенный лоб. Это выражение он вынес из тех лет, когда жилось ему действительно плохо – от четырнадцати до девятнадцати. Сейчас же шел первый год, когда он наслаждался покоем и относительным благополучием, а потому, будучи вполне сообразительным малым, он мог позволить себе роскошь притвориться, будто его в чем‑то убедили.
Все началось со спора относительно его, Хью Петтингилла, будущего, когда он сказал мистеру Бамберли, что, как он полагает, крупные индустриальные державы разрушают планету, а потому ему не хочется иметь дело ни с коммерцией, ни с технологиями, ни с армией, к которой, в частности, сам мистер Бамберли относился с нескрываемым восхищением. Целью же их встречи была экскурсия на гидропонную ферму – мистер Бамберли хотел продемонстрировать Хью, как конструктивно могут применяться современные технологии.
– Не понимаю, почему мы не можем способствовать улучшению природы, – усмехнулся мистер Бамберли.
Хью же настаивал на своем:
– И что же должно произойти, чтобы вы уверились в обратном?
Довольно тучный, хотя и мускулистый, мистер Бамберли шел по стальному трапу, опоясывающему ферму под крышей, и размахивал руками направо и налево, показывая, как маниока, за производство которой они взялись, проходит различные стадии роста, прежде чем стать конечным продуктом его фермы, «нутрипоном». Под полупрозрачным куполом, накрывавшим ферму, стоял легкий дрожжевой запах – словно в пекарню ввалились измазанные машинным маслом техники из ближайшего гаража.
И это было в некотором смысле вполне рабочее сравнение. Состояние Бамберли было сколочено на нефти, но произошло это за сотню лет до рассматриваемых событий, и ни мистер Бамберли, которому при рождении дали имя Джейкоб (хотя он предпочитал, чтобы его звали Джеком), ни его младший брат Роланд ни разу в жизни не ступали ногой в грязь под буровой вышкой. Состояние уже давно выросло до того размера, когда оно воспроизводило самое себя, и ему уже не только не нужно было внешней подпитки, но, подобно амебе, оно обрело способность самостоятельно делиться и множиться. Роланд вывел свою долю из общего наследства и, жадно прильнув к ней, ждал, когда она перейдет к его единственному сыну Гектору (Хью, встретившись с ним единственный раз, счел его заносчивым снобом, хотя, наверное, это была вина его отца, а не самого Гектора, пятнадцатилетнего хлыща). Джейкоб же двадцать лет назад вложил свои деньги в «Трест Бамберли», и с тех пор они многократно увеличились и расползлись по разным точкам, словно раковые метастазы.
Хью и представления не имел относительно того, сколько людей работает во имя процветания треста, поскольку никогда не был в нью‑йоркском головном офисе, где на стенах висели разные схемы и диаграммы, дающие представление о размерах фирмы, но ему виделись в его воображении сотни и сотни людей, без устали пропалывающих, удобряющих и поливающих грядки с маниокой. Эти садоводческие образы с готовностью всплывали в сознании Хью, поскольку его приемный отец превратил их семейное ранчо, расположенное в штате Колорадо, в один из лучших в стране ботанических садов. Главное же, в чем он был убежден и в чем нисколько не сомневался, так это в том, что состояние Бамберли было столь велико, что он имел возможность содержать эту крупнейшую в мире гидропонную ферму чисто из соображений благотворительности: шестьсот человек имели работу, а продукция фермы продавалась по себестоимости и даже ниже, причем все – до последней унции – шло на экспорт.
