Овцы смотрят вверх

Когда, несколько позже, Трейн ввел в оборот термин «комменсалист», он быстро стал общеизвестным. Но задержался в обороте недолго. Вместо него газеты и телевидение изобрели кличку «трейнит», и она стала по‑настоящему популярной.

Самому Остину даже немного льстило это обстоятельство, но его также посещали и страхи, одним из которых он поделился с Пег. В ночных кошмарах ему являлись люди, которые отказались от своих имен во имя его имени, и он просыпался со стоном и в холодном поту, потому что этих фанатиков были миллионы – абсолютно идентичных, где одного невозможно было бы отличить от другого.

Но, так или иначе, теперь он жил в одном из заброшенных домов в центре Лос‑Анджелеса. Когда‑то здесь располагались офисы, пять лет назад преобразованные в жилые помещения, ни разу с тех пор не ремонтировавшиеся и даже не крашенные. Людей, живших вокруг Остина, отличало одно качество, которое позволило ему относиться к ним терпимо и даже по‑дружески, – они никогда не врали, за исключением, может быть, тех случаев, когда речь шла о сохранении самой их жизни. Что он по‑настоящему ненавидел, так это то, что с недавних пор называл не преступлением, а смертным грехом.

Ибо он, «Дженерал Моторс», Бог наш и наш ревнитель, обратил жадность свою на детей и наказал их до третьего и четвертого колена. Ибо она, «Всеобщая электрическая компания», изуродовала их конечности и закрыла их глаза. И до последнего утра человечества, Ты, Отец наш, сидящий в Вашингтоне, проклинал нас, щедро одаривая человека насущными пропионатом кальция, моноглицеридом диацетата натрия, броматом калия, фосфатом кальция, одноосновным хлорамином, сульфатом калия алюминия, бензоатом натрия, бутилированным гидроксианизолом, моноизопропилцитратом, аксерофтолом и кальциферолом.

К этому добавьте немного муки и соли.

Аминь.

 

Корни волос и бровей у Остина были чем‑то инфицированы, отчего кожа на голове шелушилась желтоватыми хлопьями, оставляя красные полоски обнажившейся незащищенной плоти. Он втирал в пораженные места лосьон, который порекомендовала миссис Блор – они с мужем страдали от того же недомогания, как и дети на первом этаже. Лосьон помог, и теперь кожа на голове зудела не так сильно, как на прошлой неделе.

Потом Остин поел, почти автоматически, словно это была не еда, а горючее. Вкус хлопка или картона еде придавали последствия неуемного использования удобрений, которые, сколько бы их ни лили, постепенно превращали поля и огороды в пыльную пустыню. Нечто подобное происходит и с кожей его головы.

Остин думал, и в его сознании формировалось что‑то важное, ради чего он забросил книги, даже свои любимые – «Библию», «Бхагавад‑Гиту», «Йога‑сутры» Патанджали, «И Цзин», «Пополь‑Вух», «Книгу Мертвых»….

«Если сейчас знание мое недостаточно, достаточным оно не станет никогда. И это невыносимо!»

За едой Остин думал. Думал он и тогда, когда работал. Он нашел себе место в городском департаменте санитарии и очистки, и, работая там, еще раз убедился – мусор и мораль неразделимы: пустые банки из‑под пива могут и обязаны стать предметом проповеди, а засорившиеся канализационные трубы – темой книг.

Люди, работавшие с ним бок о бок, считали его странным, даже тронутым. Может быть. Но то, что его трогало, было – как он полагал – чрезвычайно важно. И неожиданно, буквально в последние недели, оно предстало перед ним. «Это имеет значение! Мне открылось нечто из того, о чем не думает никто. Я верю в это, верю искренне и страстно. И я должен заставить людей услышать меня и понять. В свое, судьбой назначенное, время».

 

По ночам, когда Остин ложился спать, он чувствовал, как сердце его бьется в резонанс с пульсом планеты.

 

Разборка

 

– Парик! Быстро!

Терри Фентон вздрогнул и повернулся. Когда раздался этот крик, он стоял над своим рабочим местом и разглядывал свои материалы и оборудование: пигменты, пудры, красители, лаки – все лучшего качества, конечно, все из Перу или Мексики, все основано на растительных эссенциях, восках и вытяжках. Ни капли синтетики. Для Терри Фентона – все только самое лучшее! Сейчас он находился в высшей точке своей карьеры – главный гример нью‑йоркской студии «Эй‑би‑эс», одетый и напомаженный куда более изысканно, чем почти все звезды, ежевечерне кормящие невзыскательную публику телесуррогатами различных шоу.

– Пет! Ради всего святого! Что ты сделала со своими волосами?

Достигшая сорока, но идеально гламурная, стройная, как молодая лань (результат тщательно соблюдаемых диет), Петронелла Пейдж бросилась к своему креслу. На ней был умопомрачительной красоты ало‑желтый брючный костюм, а лицо ее выглядело столь безупречным, что Терри нужно было лишь чуть‑чуть тронуть его ароматным тампоном. Но волосы Пет были испещрены беспорядочными грязно‑белесыми полосками.

По понедельникам и средам она вела вечерние ток‑шоу, была очень популярна и ожидала, что ей вот‑вот передадут и пятницу, потому что пятничный ведущий, англичанин Адриан Спрейг, уже трижды за последние три месяца не являлся на свою программу и находился на грани нервного срыва из‑за того, что его рейсы из Лондона отменялись после звонков о заложенной в самолет бомбе.

– Подам в суд на мамашу за то, что родила такую уродину! – прошипела Петронелла Пейдж сквозь стиснутые зубы, уставившись на кошмар, который открылся ей в зеркале.

– Но что случилось?

Терри щелкнул пальцами, и сейчас же в комнату влетел его ассистент, светлый мулат, Марлон, который обожал своего патрона и считал Петронеллу женщиной «что надо». Следом за Марлоном вбежала Лола Краун, ассистент продюсера Яна Фарли, с пачкой листов бумаги, на которых была изложена информация о гостях сегодняшнего шоу. Передача, кстати, должна была начаться через двадцать минут.

– Слава богу, вы добрались! – нервно‑радостно произнесла Лола. – Ян с ума сходил. Рвал и метал!

– Заткнись и отвали! – прошипела Пет и хлопнула ладонью по пачке бумаг, которую ей протянула Лола. – Мне глубоко наплевать, кто у нас сегодня в программе. Да хоть бы и его протухшее величество король Англии! Я не могу выйти к камере с такой башкой!

– И не выйдешь, детка! – принялся успокаивать ее Терри, рассматривая обесцвеченные полосы на голове звезды. Лола, едва не плача, принялась собирать с пола выбитые из ее рук бумаги.

– Но, господи! Почему ты не поехала, как и всегда, к «Гвидо»?

– Это и случилось в «Гвидо»!

– Что?

Терри был в ужасе. Всем, кому он служил, он настоятельно советовал мыть, укладывать и стричь волосы только в «Гвидо», потому что это было единственное место в Нью‑Йорке, которое гарантировало, что их шампуни изготовлены на основе натуральной дождевой воды. Воду они импортировали из Чили.