По ту сторону Тьмы. Книга вторая
Теперь он находился ещё ближе к лицу жены и даже мог рассмотреть большую часть её пор, лопнувших капилляров и уже успевших покрыться почти чёрной корочкой запёкшейся крови мелких порезов. Некоторые гематомы уже тоже начали наливаться соответствующей синевой (или трупными пятнами?). Хотя он так и не спросил, чем же была вызвана смерть мозга. Травмой мозга, интоксикацией или чем?..
«Ну, давай, Ник. Включи воображение. Наверное, она захлебнулась спермой Вударда…»
Долбанный сукин сын! Если бы было можно как‑то его отключить…
«И как ты себе это представляешь, Ники? Как ты можешь отключить самого себя? Только пулей в висок. Но для этого у тебя точно кишка тонка.»
Хардинг дёрнул головой, не сводя оцепеневшего взгляда с неподвижной маски лица его ещё вчерашней супруги. Даже не вчерашней. Он же видел её ещё этим утром живой и невредимой за завтраком. Перед тем, как ушёл из дома и забрался в одну из своих машин, за рулём которой сидел всё тот же Винсент, доставивший его меньше, чем за час, в нижний Квинс, в аэропорт Кеннеди.
Вот только по ощущениям казалось, будто с того момента прошла, как минимум, неделя.
– Зачем, Мия? Зачем? – он всё же протянул к её лицу правую руку, пальцами левой сжав её ощутимо прохладную ладонь, совершенно никак и ничем не отреагировавшую на его прикосновение.
Действительно. Зачем он сам это делал‑то? Он же знает, что она его не слышит.
– И почему ты вдруг решила сделать это именно сейчас?
«Скажи ей это, Ник. Скажи прямо сейчас! Ты же так хочешь это сказать…»
– Не самое ли подходящее время, чтобы проснуться, а, Мия? Ты действительно думаешь, что там тебе намного лучше и безопаснее?
Он и вправду это произнёс? Только что? Практически не задумываясь над тем, что слетало с его языка? Или он повторял за звучавшим в его голове голосом?
«Да, Ник. Я уверенна на все двести! Мне будет здесь намного лучше… По крайней мере, здесь не будет тебя. А это самое главное.»
Он точно спятил, разговаривая мысленно теперь ещё и со своей мёртвой женой, пока разглядывал её неподвижное лицо (на котором даже веки с ресницами не вздрагивали) и очень‑очень осторожно гладил ей висок, лоб и выбившиеся волоски из спутанных светлых прядей. Почти белых. Ему кажется, или они и в самом деле стали светлее, чем были до этого?
– Где ты, Мия? Где ты сейчас? Ты же не могла просто так взять и исчезнуть? Это невозможно в принципе. – и снова ему почудилось, будто он повторяет за хриплым мужским баритоном, звучащим в его голове. – Ты и вправду считаешь, что сможешь от меня сбежать? Это же смешно, Мия. От меня так просто не убежишь… Сколько бы ты об этом не мечтала и как долго не планировала провернуть данное безумие. Разве было непонятно изначально, что у тебя ничего не выйдет…
«Я просто никогда раньше не пыталась этого сделать. Мне и в голову до этого подобного не приходило. Так что я действительно… могу… от тебя… убежать…»
Сука!
Он чуть было не выругался сквозь стиснутые зубы, но всё же каким‑то чудом удержался и не сжал со всей дури руку жены.
Конечно, она ничего ему не говорила. Просто ему до усрачки хотелось её услышать. Поверить в невозможное. В то, что она ещё жива или хотя бы действительно спряталась от него в другом месте. В параллельном измерении. Да хотя бы в том же грёбаном чистилище! Потому что он ещё не готов… Не готов её отпустить, как и поверить, что её больше нет…
Да… Здесь и в этой палате её не было. Он мог это подтвердить со стопроцентной уверенностью и даже поклясться на чём угодно. Но что‑то твердило в его контуженной голове, будто застрявшей там занозой или навязчивой идеей фикс, что это всё обман. Его просто пытаются завести в тупик и убедить, будто Мия уже всё… мертва и никогда к нему больше не вернётся. По крайней мере, не через это тело.
«Ты же сам столько раз говорил. Человек – это его мозг. Это его память. Нет мозга – нет памяти – нет человека. А у неё больше нет мозга. И ангиографию делать бессмысленно. Она покажет именно то, что ты так боишься увидеть. Одно сплошное тёмное пятно. Мёртвое пятно без единого намёка хоть на какую‑то мозговую активность. А ведь мозг живого человека, как ты и сам прекрасно знаешь, никогда не отдыхает и не спит. Даже неизвестно когда он пребывает в максимальной активности – в момент бодрствования или во сне. Но если ты хочешь увидеть это своими глазами, убедиться окончательно и бесповоротно…»
Нет! Он этого не хотел. Во всяком случае, не сейчас и уж, тем более, не сегодня. Не в таком состоянии. Иначе точно сорвётся и неизвестно что тогда наворотит. Он и без того держится буквально на честном слове. Всматривается до рези в глазах в лицо Мии и ждёт. Ждёт хотя бы одного ничтожнейшего намёка, что это ещё не конец. Что она действительно ещё где‑то там… глубоко‑глубоко, на самой запредельной периферии, держится из последних сил, неважно за что, но держится. Даже если не за него, не за воспоминания об их совместном прошлом… Плевать. Сейчас ему было на всё плевать, лишь бы ему дали хоть за что‑то зацепиться. За одну единственную каплю надежды…
«Какая надежда, Ник? Ты же сам врач… ну, почти врач. Сколько раз ты объявлял родственникам своих особо тяжело больных пациентов, что надеяться им больше не на что. Шансов у них уже нет. Ни единого. А ведь с мозговой активностью у них было всё в порядке, в отличие от Мии…»
Это уже было просто невыносимо. Предел всему. Как будто его сознание не то что раздвоилось, а, скорее уже, разтроилось, и при этом он не переключался на другую личность, не становился кем‑то другим – с другой памятью и с не свойственным для себя поведением.
– Это всё стресс. Обычный срыв и только.
Его резко подкинуло с места, с колен, будто ошпарило или неслабо чем‑то напугало. Напугало мыслью, что ещё немного, и он действительно сотворит нечто безумное и неотвратимое. Например, начнёт громить дорогостоящую аппаратуру с ИВЛ и системой жизнеобеспечения, поскольку издаваемый ею писк с шумной работой поршневого насоса, казалось, начали бить его по собственным мозгам, как оголёнными контактами от электрошокера.
– Другие люди впадают в истерику. Бьются головой об стенку или рыдают сутками напролёт. Каждый реагирует на тяжёлую потерю в меру своей ебанутости. Это всё нормально. Это естественная реакция. Было бы куда странным, если бы ты вообще никак не отреагировал на случившееся.
«И не стал бы говорить сам с собою вслух, чтобы как‑то заглушить мой голос, да?»
Нет. Он ничего не слышит. У него просто едет крыша. Потому что он не сумел смириться с потерей и ищет хоть какие‑то лазейки в собственном рассудке, с помощью которых сумеет отыскать нужные ему ответы.
Хардинг старался больше не смотреть на кровать. На Мию. Вскочив на ноги и отвернувшись к противоположной стене, будто и в самом деле выискивая там реальный выход. Что‑то такое, за что действительно можно зацепиться, переключить временно на это внимание и… И что? Забыть? Как‑то забыть?
Такое можно как‑то забыть?
