Почти цивилизованный Восток
Она ведь… она поступает дурно. Но маменька и тем паче отец никогда не дали бы согласия на брак. Пусть даже других желающих взять Эву в супруги и нет. Родители Стефано тоже будут против. Ему предназначали другую невесту, и хотя о помолвке еще не объявили, но ведь слово дано. Сама эта мысль заставляла душу гореть огнем. И Стефано тоже не радовался. Вот и предложил побег, а Эва все не соглашалась, не соглашалась, пока не представила, как будет жить дальше.
Одна.
Старая дева. И вечная сиделка при Тори, а она ведь не виновата! Она ведь действительно не виновата… И Эва решилась. Она оставила письмо. Энни передаст. Потом. Позже. Маменька, конечно, рассердится. И отец. Но поймут.
Обязательно.
Поймут и простят.
А потом Эва вернется домой. Обязательно вернется, пусть не сразу, но когда Стефано получит дядюшкин титул и она станет графиней… графиня Шербери, это ведь красиво… они и простят.
И обрадуются.
– Живая. – Пальцы убрались. – Просто Силы в ней прилично, хоть с виду и не скажешь, но камушек еще не ошибался. Видишь, как ярко горит? Стало быть, не просто одаренная, а с сильной искрой. Заказчик будет доволен.
Плащ накинули на лицо, и дышать стало неудобно.
А на плащ швырнули сено. И еще. И… так надо.
Для безопасности.
За Стефано тоже следят.
Странно, что мысли не исчезли. Обычно, когда Эва засыпала, она не видела снов, просто проваливалась в густую тягучую черноту. А тут такое ощущение странное. Тело вот она тоже ощущает. Все. И мизинец на левой ноге, натертый новыми ботиночками. И прыщ на пояснице, к которому горничная прикладывала корпию с касторовым маслом, но то не помогло.
Горничную жаль.
Она хорошая. И всегда Эву утешала. И даже как‑то притащила ей булочку с кухни, хотя маменька строго‑настрого запрещала Эве есть булочки. От них прыщи и появлялись, и ладно бы только на спине.
Нет.
На лице тоже.
Правда, сейчас лицо словно окаменело. И тело. Мысли плавали, и приходилось делать усилие, чтобы задержаться хоть на чем‑то.
Брат уехал.
Вовремя. Он бы точно не допустил побега. И долго, нудно отчитывал бы Эву. А Стефано… нет, он хороший, а Бертрам просто не понимает, каково Эве.
Никто не понимает.
А Стефано понял и… и чудо, что он есть.
Эва потянулась к нему и поняла, что это происходит снова! Она не хотела, она… она боялась! Но теперь страх тоже был каким‑то не таким.
Из‑за трав.
Кладбищенская ромашка имеет особый вкус, правда, почему‑то только Эва его ощущает. Может, права маменька, что дело не в ромашке, а в мнительности Эвы? И… и в том, что ромашку добавляли в вечерний отвар. Вместо чая.
Вот она и привыкла.
Под вкусом ромашки хорошо маскировать иные травы. Красную кровохлебку и ядовитый лютик, тот, который болотный.
Странная смесь, если разобраться.
Эва знала о свойствах… и поднялась. Вышла и увидела… себя, укрытую плащом. Не слишком чистую солому, местами и вовсе смешанную с каким‑то мусором. Крышку, которую ставят на ящик. И сверху наваливают мешки. От мешков исходит дурной запах, который пробивается вниз, под крышку. И будь Эва в сознании, она бы точно лишилась чувств от этой непередаваемой вони.
Ящик зацепляют. И тянут.
Ставят на повозку к таким же ящикам. И Стефано деловито ходит вокруг.
Волнуется.
Хоть кто‑то тревожится о ней, об Эве… и от радости вдруг стало легко‑легко, настолько, что нить, соединяющая душу с телом, истончилась до крайности.
И Эва заставила себя успокоиться.
Надо… после Происшествия маменька строго‑настрого запретила ей использовать Дар. И правильно. Ведь могло бы повториться. И… и вообще, к чему это?
Девушке из хорошей семьи надо думать о вещах действительно важных.
Например, о замужестве.
А не о путешествиях души вне тела.
– Не жалко ее? – поинтересовался кривой и поразительно некрасивый возница, забираясь на козлы. Он и двигался как‑то боком, да и Эва видела темное облако, окружавшее этого человека.
Проклятье.
И давнее. Пусть даже несформированное, неоформленное и какое‑то… какое‑то не такое, будто сплетенное из разных… точно. Как интересно!
Эва впервые такое видит.
– Сама виновата, – пожал плечами Стефано и ловко забрался в фургон. Тот был грязен и невзрачен и ничем не отличался от прочих, заполонявших городок.
Вот возница цокнул языком, свистнул, и меланхоличная лошадь тронулась с места. Загрохотали колеса по мостовой, и ящики затрясло.
Будь она в сознании…
Стефано пополз куда‑то вперед, где обнаружился закуток, отгороженный от основной части фургона доской. Места там было мало, но Стефано всегда отличался какой‑то невероятной стройностью. И это его смущало. А Эве, наоборот, нравилось.
Виделось в этой субтильности и хрупкости нечто донельзя изысканное. Благородное. Как в книге, где сила не важна, а главное – красота души.
Ехали.
И ехали.
Долго. Она уже и заскучала. Верно, поэтому и решилась… ну еще потому, что возвращаться в тело не хотелось категорически. Ладно, когда оно просто спит, но сейчас‑то тело лежит запертое в тесном ящике, а его окружают вонючие мешки.
