Под кожей – только я
На дворцовый парк уже опустились сумерки. В воздухе плыл приторно сладкий запах цветущей сирени, кусты которой напоминали гигантские облака сахарной ваты. Тео неторопливо шагал по посыпанной гравием дорожке, оглядывая клумбы с распустившимися нарциссами, королевскими ирисами и гиацинтами. Лука понял, что брат вытянул его на прогулку для важного разговора и не торопил, чтобы тот собрался с мыслями.
Они вышли к павильону с высокими арочными окнами и балюстрадой, украшенной причудливыми вазонами. Перед парадным крыльцом раскинулся лабиринт из живого кустарника.
– Это Галерея старых мастеров, – сказал Тео. – Здесь находятся бесценные полотна. Отец – не просто коллекционер. Он прикладывает колоссальные усилия, чтобы спасти сокровища мирового искусства из разоренных варварами музеев.
Тео приложил ладонь к сенсорной панели и потянул за ручку двери в виде оскаленной головы льва. Ярко освещенный холл был обставлен с дворцовым шиком: зеркала, канделябры, позолота, портьеры из алого бархата, бесконечная анфилада[1] выставочных залов. На мгновение у Луки возникло ощущение, что он заперт в пересечении зеркальных отражений.
Тео приподнял портьеру, за которой скрывалась неприметная дверь, и они вошли в стальную кабину лифта. Как только створки захлопнулись, из потайных клапанов с шипением вырвался сжатый воздух.
– Самые ценные экспонаты требуют особого бережного хранения и никогда не выставляются. В запаснике поддерживается постоянная температура и влажность, а стены отсеков из усиленной стали обеспечат полную сохранность полотен в случае взлома, пожара или природного катаклизма. Даже если весь мир погибнет от ядерного взрыва, они не пострадают. Здорово придумано, правда?
Подземное хранилище, погруженное в полумрак, вызывало у Луки легкий приступ клаустрофобии, и в ответ он только хмыкнул.
На контрасте с нарядными музейными залами запасник напоминал склад забытых и утерянных вещей. Бюст с отколотым носом на шатком постаменте, египетский саркофаг, свернутые в рулон ковры, шкафы с черепками, статуэтками и старинными монетами, груды заколоченных ящиков с непонятной маркировкой и – холсты, холсты, холсты, развернутые лицом к стене, как наказанные дети.
– Смотри, – сказал Тео, разворачивая к рассеянному свету одно из полотен.
С холста на Луку смотрела девушка с глазами того особого цвета, какой бывает только у северных рек. Пушистые светлые косы. Мягкая улыбка, затаившаяся в уголках губ. Задумчивый взгляд куда‑то вдаль, за пределы рамы. Образ нечеткий, ускользающий, как будто смотришь сквозь заиндевелое стекло.
– Красивая, – тихо сказал Лука.
Чей этот портрет, он догадался сразу, даже если бы не было этого поразительного, небывалого внешнего сходства – по тоскующему взгляду, которым Тео смотрел на холст, по тому, как подрагивали его руки, державшие подрамник.
– Знаешь, все детство я люто тебе завидовал, – помолчав, признался Тео, не отводя взгляда от портрета. – Не смотри так, это правда. Всё время терзался вопросами: «Почему она выбрала тебя? В чем провинился я?» Раз за разом прокручивал в голове сцену: как она склонилась над кроваткой, чтобы взять только одного…
– Тео, брось…
Это был их первый разговор о матери, и Лука чувствовал, что ступает на тонкий лед.
– В детстве, когда становилось особенно тоскливо сидеть взаперти, я доставал из‑под кровати коробку с альбомами и рисовал комиксы. Представлял, как мы втроем странствуем по миру: забираемся в африканские джунгли и переплываем океан в поисках приключений… Я все время спасал маму из разных передряг. Тебе, между прочим, там тоже отводилась важная роль – пухлого избалованного неженки, который вечно ноет и путается под ногами…
Лука от души расхохотался, и Тео, глядя на брата, тоже не сдержал улыбки. Но тут же снова посерьезнел.
– Как думаешь, где она сейчас?
– Я знаю не больше твоего, – пожал плечами Лука. – Ма… ну, то есть Йоана, говорила, что она собиралась встретиться с кем‑то, кто обещал сделать паспорт на чужое имя, чтобы она могла покинуть страну. Однажды вечером она просто ушла и не вернулась.
– А как ты…
– О, да здесь, несмотря на поздний час, собрались истинные почитатели искусства, – пророкотал голос за их спинами. Тео вздрогнул и обернулся.
– Здравствуй, отец, – сказал он, подходя к высокому, грузному блондину в военном кителе.
– Как я погляжу, ты безмерно рад встрече, сын! – мессер со смехом потрепал по плечу побледневшего Тео.
Лука вполне довольствовался ролью статиста в разворачивающемся на его глазах спектакле. Мессер, казалось, не замечал его, словно он превратился в одну из безмолвных статуй.
– А я только‑только прилетел и дай, думаю, загляну в хранилище, найду подходящее местечко для новой находки. Взгляни, Вольф: редкая удача.
Мессер бережно достал из свертка керамическую статуэтку совы, облупленную и невзрачную. Его глаза сияли восторгом, как у ребенка, заполучившего новую игрушку.
– Коринфский арибалл[2]. Седьмой век до нашей эры. Чудом уцелел во время погрома Лувра.
– Эм‑м… замечательная вещица, – тактично заметил Вольф.
– Все время забываю, что мой хост абсолютно не способен оценить подлинную красоту.
Мессер поставил статуэтку в один из застекленных стеллажей.
– Ну, ради созерцания какого шедевра вы пожертвовали драгоценными минутами сна? – он выхватил из рук сына портрет и помрачнел. – Анника. Мог бы и сам догадаться. Кажется, здесь ей пятнадцать. Так, Вольф?
– Да, кажется, – безучастно ответил тот, стоя за его плечом, как каменное изваяние.
– Запереть такую красоту в темном подвале – просто кощунство, вам не кажется? – запальчиво произнес Лука.
Мессер медленно перевел взгляд него, словно только сейчас обнаружив присутствие Луки.
– Этот портрет мог бы висеть в фамильной галерее, если бы безрассудство Анники не поставило под удар будущее семьи. Это все сумасбродные идеи ее папаши, который забил голову дочери дребеденью о том, что люди равны.
Лука почувствовал, как в его сердце закипает злость на этого напыщенного, самодовольного болвана.
– А разве это не так?
[1] Анфилада в архитектуре – это ряд примыкающих друг к другу помещений, дверные проемы которых расположены по одной оси, что создает сквозную перспективу интерьеров.
[2] Коринфский Арибалл – древнегреческий сосуд в виде небольшой совы размером в 5 см, символического животного богини Афины, созданный для хранения ароматического масла.
