Под кожей – только я

С запада Ганзейский союз граничил с землями, на которых обитали чернокожие выходцы из Африки. Истоки их нашествия на западное побережье Европы были запутанными: в раскаленном котле экваториального континента все время что‑то мерно булькало, а время от времени со дна поднималась мутная пена. Когда ситуация накалялась, в опасную зону отправлялись войска миротворцев и лайнеры с гуманитарным грузом, чтобы танкеры с нефтью и ценной рудой все так же шли морем в европейские порты. Но новый вирус, военные конфликты и несколько засушливых лет привели к голоду библейского масштаба. От грязной воды вспыхнули эпидемии тифа, дизентерии, холеры и прочих болезней, о которых не слышали уже чуть ли не сотню лет. Во многих африканских странах власть захватили вооруженные до зубов повстанцы, завязалась междоусобица. Удельные князьки раздирали континент, как шакалы – тушу околевшего слона. Вспыхнули, словно тлеющие угли, старые распри между племенами. Перепуганные люди страдали от голода, болезней и произвола вооруженных банд. Все это происходило за наглухо закрытым занавесом, и остальному миру оставалось только теряться в страшных догадках об истинном положении дел. Как оказалось, это было еще не самое страшное. Десять лет назад в этих пограничных землях разверзся настоящий ад: пять богатейших африканских стран в кратчайшие сроки обзавелись ядерным арсеналом. Расклад сил стремительно менялся: союзы заключались и распадались, границы сдвигались. Ядерная война началась и закончилась в одночасье: от запуска первой смертоносной ракеты до ответного удара прошло всего пять часов. И надолго наступила тишина…

Связь с большей частью континента была утеряна. Некоторые прибрежные районы почти не пострадали, но пробраться вглубь континента никто не отваживался. Магистрали, железнодорожные пути, аэродромы были уничтожены. На огромных радиоактивных пустошах сбоили не только приборы навигации, но и вообще вся электроника. Ветер разносил дым и грозившие пролиться ядовитым дождем облака. Никто не знал, сколько погибло. Никто не знал, сколько выжило и что вообще происходит.

Когда Красный Крест наконец пробился в районы, где прогремели ядерные взрывы, мир узнал о масштабах катастрофы и – содрогнулся. Все увидели города, от которых остались лишь обугленные руины, мертвая выжженная земля. Наблюдая за разразившейся трагедией, унесшей жизни сотен миллионов, никто поначалу не замечал, как назревает нечто еще более страшное. Сотни тысяч, миллионы выживших людей нуждались в крове, еде и лекарствах. Африка стала непригодной для жизни.

Это была зияющая гниющая рана. Саркома. Лагери беженцев не вмещали все прибывающие толпы, и они устремились прочь с материка. Это напоминало библейский исход. Так беженцы с отравленного континента расползлись по всему миру.

Ни в одной стране не встретили голодных, обездоленных, отчаявшихся людей с распростертыми объятиями, но остановить этот поток было невозможно. Даже крошечные островки в Средиземном море, которые прежде слыли фешенебельными курортами, стали транзитной зоной, перевалочным пунктом для обезумевшей толпы.

Некоторые из германских земель, видя тень растущего хаоса, обособились окончательно и спешно закрыли границы. На северном побережье Ганзы без предупреждения стали расстреливать и топить все сомнительные суда и самолеты. Со всего мира сыпались упреки в антигуманизме, но мессеру Вагнеру, железному мессеру Манфреду Вагнеру, было на это решительно плевать – в чем он чистосердечно признался, выступая в качестве представителя Ганзейского союза на очередном съезде ООН перед тем, как громко хлопнуть дверью. Теперь каждый сам за себя – провозгласил он. Политика коллективной безопасности с грохотом провалилась.

Потом была затянувшаяся на целое десятилетие война за жизненное пространство, в которой не было победителей – только проигравшие. На ганзейских границах до сих пор то и дело возникали стычки и перестрелки. На фоне остальной Европы все же Ганза выглядела землей обетованной: по крайней мере, люди не умирали от голода, здесь не свирепствовали эпидемии, не бесчинствовали банды мародеров.

– Но сейчас, – продолжал мессер Герхард Вагнер, – хотя границы под надежным замком, не стоит обманываться ложной иллюзией: это кажущееся перемирие выглядит как затишье перед бурей. Все это время, отстаивая рубежи, солдаты Ганзы стояли насмерть, не оглядываясь назад, потому что знали: там их земля, их дом, их родные и близкие, дети и старики. Но там притаился враг – незаметный, изворотливый, как змея. Он набирался сил, высасывая соки из немецкой земли, наживал неправедный капитал, промышляя обманом и воровством.

– Мы слишком долго выносили соседство с чужаками, которые топчут нашу землю, едят наш хлеб и коверкают наш язык, – голос мессера Герхарда Андреаса Вагнера зазвенел от гнева. – Слишком долго относились к ним с преступной снисходительностью. Как к приблудному псу, крадущему объедки из мусорных баков – он казался настолько жалким, что не хотелось тратить время на то, чтобы пристрелить его. Но мир меняется. На западе сгущаются тучи. Искры уже сверкают в воздухе. Это как смертельный вирус: невозможно предсказать, кто подхватит лихорадку и свернет на кривую дорожку. Мы должны гарантировать безопасность для своих людей.

Повисло молчание, и с каждой минутой тишина становилась все более зловещей.

– Что… кх‑м… Что конкретно вы предлагаете, мессер? – проскрипел старческий голос.

– Ганзейскому союзу необходима еще одна армия. Внутренняя. И программа по переселению некоренных ганзейцев из крупных городов на приграничные территории, которые за долгие годы войны фактически превратились в безлюдные, выжженные пустоши.

Его страшные слова утонули в море возгласов – возмущенных, одобрительных, изумленных, встревоженных.

– Эта необъявленная война уже развязана. И не мной. Мой сын, Тео, был похищен бандой выходцев из арабских стран, которые промышляли грабежами и разбоем. Его жизнь висела на волоске. Никто сегодня, засыпая в свой постели, уже не может быть уверен в надежности стен и замков. Нельзя ждать, пока они возьмутся за оружие. Мы должны нанести упреждающий удар.

И снова – всплески хлопков, крики, грохот опрокинутых стульев.

– Давай выбираться. Что‑то я уже задыхаюсь, – сдавленным голосом прошептал Тео.

Отряхиваясь от пыли, он выглядел странно смущенным, словно только что они подслушали постыдный секрет отца, который бросал тень на победительный образ мессера.

– Что это было? Теперь он что, собрался воевать против жителей Ганзы с неправильным цветом кожи и нечистым выговором?

– Нет, что ты! Вряд ли он имел в виду именно это.

– А что же, Тео, если на это? Ты зря пытаешься выгородить его – у меня нет и не было никаких иллюзий на его счет.

– Никого я не выгораживаю! Все это – пустые разговоры. Я же говорил: соберутся генералы, покричат, выпустят пар и разойдутся. Все как обычно.

– Что‑то мессер не показался мне человеком, который бросает слова на ветер, – задумчиво ответил Лука.

Но Тео явно стремился поскорее свернуть разговор с опасной колеи.

– Пойдем. Уже, наверное, страшно поздно. Хотя… раз уж мы оказались в этой части дворца… Ты не против еще немного задержаться?

Лука только усмехнулся.

– Да я готов хоть дрова колоть, лишь бы за зубрежку идиотского трактата не садиться.