Под кожей – только я

В конце дневной смены всем рабочим выдают талоны на еду, можно принять горячий душ, да еще и обедом накормят. Не королевская трапеза, конечно – картофельная или гороховая размазня с соевым брикетом, но зато дна хлебной корзины еще никто не видел. При мысли об обеде Лука ощутил в животе привычную тянущую пустоту. Есть хотелось всегда, сколько он себя помнил. Йоана даже смеялась: тощий, как спица, куда только все проваливается. Сама‑то она до болезни была пухлой, круглой, точно румяная сдоба, хотя Лука не мог припомнить, чтобы она когда‑нибудь накладывала себе полную порцию – так, что‑то на бегу перехватывала, торопясь на смену.

Раздалось два коротких свистка – перерыв окончен. Лука обернулся, услышав пронзительный вскрик, обрывок которого принес порыв ветра. Огляделся по сторонам: бригада размеренно, монотонно складывала серые обломки в тачки. Он бросил вопросительный взгляд на Флика, но приятель лишь недоуменно пожал плечами и бросил в тачку кусок бетона.

С Фликом они в последнее время стали неразлучны. Вообще здесь, на сломе, все ребята подобрались нормальные, без гнильцы. Когда тащишь с кем‑то в паре носилки с инструментом пятьдесят пролетов без остановки, многое узнаешь о человеке, хотя сил на разговоры уже не хватает.

Флик – это, конечно, не настоящее имя. На ID‑карте значится что‑то витиеватое, на арабский манер. Но на сломе его второе имя Фалих быстро переиначили. Прозвище, которое на нидриге значило «муха», и – это вынужден был признать сам Флик – чрезвычайно ему шло: невысокий, чернявый, юркий, он умудрялся находиться в сотне мест разом и никогда не унывал.

Лука любил бывать дома у Флика, где собиралась большая, шумная семья и плыл дурманящий аромат горячего острого карри. Лука не сразу запомнил созвучные до нелепости имена старших сестер приятеля – темноглазых, застенчивых, с длинными черными косами, которые ни разу при нем и полслова не сказали, только перешептывались и прыскали. Из комнаты в комнату сновали бесчисленные родственники, соседи, чужая чумазая ребятня – кажется, никто во всем квартале и не думал запирать двери. Лука, который, сколько себя помнил, был сам по себе, потому что Йоана вечно пропадала в клинике, странным образом чувствовал здесь себя как дома.

Во время обеденного перерыва к их бригаде подошел Шлак.

– Сегодня на демонтажной площадке произошел несчастный случай, – негромко, но отчетливо проговаривая каждое слово, сказал он. – Паренек из бригады подрывников – кажется, его звали Хьюго – сорвался с высоты и разбился. В очередной раз обращаю внимание на необходимость соблюдения правил безопасности. Проведите внеплановый инструктаж, – обратился он к старшему, Кирку, и обвел всех тяжелым взглядом. – А ты, парень, как там тебя?.. Снежинка?

Когда Шлак произнес издевательское прозвище, которым наградил его Хьюго из‑за светлых, почти белых волос, Лука мучительно покраснел.

– Лука, господин Шлак.

– Что ж, запомню. В моей бригаде освободилось место подрывника. Ты можешь его занять.

– Спасибо, господин Шлак. Я доволен своим местом.

– Подумай до завтра. Дважды не предлагаю, – кивнув на прощанье, Шлак отошел.

– Ты голова‑теряй? – зашипел, вцепившись в рукав Луки, ошарашенный Флик. – Это же шанс! Паек – сам‑три, руки кровь‑рви‑нет, спина боль‑гни‑нет. Беда‑забудь, иди‑свисти.

– Флик, потом, – оборвал его Лука. – Жуй‑молчи.

Приятель уткнулся носом в тарелку и засопел, но его обида, как уже не раз убеждался Лука, редко длилась долго. Вот и сейчас он, привалившись к его плечу, зашептал с заговорщицким видом.

– Ты‑ночь‑как?

– Вообще я выспаться надеялся. В последние пару месяцев всякая ерунда снится, сил уже нет. А что?

– Слушай, дело есть. Ящики‑таскай – десятка‑держи. Брат‑зови, обман‑нет.

– Брат? – переспросил Лука. Он помнил, что при первом знакомстве Флик хвастливо сообщил, что он – единственный сын, которого бог даровал родителям после восьми глупых и бестолковых дочерей.

– Дальний брат, по крови матери.

Лука вспомнил, как пару дней назад, когда все расходились после смены, рядом с ними резко опустилось аэротакси, которое в этом районе увидишь нечасто. Стекло медленно опустилось. Хорошо одетый господин поманил Флика пухлым пальцем, на котором сверкал золотой перстень с крупным зеленым камнем. Тот подбежал и быстро забормотал что‑то, склонившись в поклоне, как перед наследным принцем. Лука мысленно усмехнулся, глядя на этот спектакль, и поймал себя на том, что испытывает странную, необъяснимую неприязнь к богатому родственнику друга.

– Дело‑тьфу. Два‑час, много‑три – и весел‑гуляй, деньги‑карман, – горячо убеждал Флик.

Лука нахмурился. Он частенько подрабатывал на разгрузке барж в порту. Живые деньги, не талоны, да еще и целая десятка – щедрая плата за несколько часов работы. Но на сердце скребла неясная тревога.

– Деньги‑хорош. Но я пас.

– Сам‑голова, брат, – Флик старался сохранять невозмутимый вид, хотя Лука видел, что отказ друга его огорчил. – Сон‑нет – приходи. Около Зелен‑Конь, в два.

– Мир‑я, – крикнул Лука, скидывая тяжелые запыленные ботинки. С большой кухни доносилось уютное шкворчание масла на раскаленной сковороде, а еще сытный дух оладий из картофельной муки.

– Сын, как дела? – спросила Йоана, окинув его быстрым и приметливым, особым – «медсестринским» – взглядом.

– Норм.

Лука налил в стакан воды и опустился на стул, чувствуя, как вся тяжесть дня, все груженые строительным мусором тачки разом навалились, придавили, погребли его под собой. Глаза слипались, а ведь он собирался еще прослушать лекцию и подготовиться к проверочной по гражданскому праву. В углу общественной кухни возилась со стиркой Моника, соседка по этажу. Трое ее погодок возились тут же. Йоана, пританцовывая под мурлыкающую музыку – как обычно, что‑то из пыльного ретро, – подняла крышку жаровни, выпустив облако ароматного пара. Дети Моники подняли носы, как голодные волчата. Йоана весело им подмигнула.

– Клиника ночь‑весь? Опять?

– Я не разговариваю на нидриге, дорогой. Так что будь любезен изъясняться, как все образованные и воспитанные люди, и не коверкать язык, на котором творил Гете.