Попаданка для Наместника Смерти
Боже! Как трогательно… Я и забыла, что я в мире мертвых. Уж больно все тут выглядит, как у живых. Никаких тебе скелетов, зомби… Люди, как люди… Ну, по больше степени.
– Если бы ты знал, как мне тебя не хватает… – прочитала я, чувствуя подступающий ком к горлу. – Ты был таким … у меня слов нет… Я уверена, что вряд ли ты получишь это письмо… Я не слышала, чтобы кто‑то вообще получал письма оттуда. Поэтому… Поэтому я пишу его, скорее, в надежде, что мне станет легче…
Я шмыгнула носом. На глаза навернулись слезы.
– Ты был для меня всем… И даже не представлял, как много значил. Жаль, что я поняла это только когда увидела твою могилу… – прочитала я сдавленным от слез шепотом. – Простите… Я… Ладно! Соберись!
Слезы текли по моему лицу, буквы расплывались.
– У меня словно сердце вырвали… И душу… Внутри такая пустота… Я вспоминаю твое любимое кресло. Я до сих пор глажу его, вспоминая в нем тебя… – читала я, давясь слезами. Даже огонь камина расплывался в моих глазах.
– Я вспоминаю твой ошейник, – прочитала я, как вдруг глаза зацепились за слово «ошейник». Как многого я не знала про маркизов. Мужик, сидящий в кресле спиной ко мне тут же заиграл новыми красками в моих глазах.
– Про то, как после нашей игры, ты садился и чесался, – прочитала я, чувствуя, как на глазах просыхают слезы. Почему пишет она, а стыдно мне?! – Помню твои смешные… пушистые … бубенчики…
Все. До свидания. Я сдаюсь! Не могу!
Обладатель пушистых бубенчиков был невозмутим и спокоен.
– Твои маленькие, смешные, пушистые бубенчики и шерстку на пузике, – прочитала я, в голове составляя портрет. Пока что там был голый красавец в ошейнике с … эм… маленькими пушистыми бубенчиками, которые он постоянно чесал после игры. К общей картине добавилось волосатое пузико, напоминающее коврик.
– Я помню, как однажды наказала тебя, – продолжала я, дрожащим голосом. Изо всех сил я пыталась читать выразительно, с интонацией. Как на детском утреннике.
Глава третья. Испанский стыд
Пришлось нервно сглотнуть, чтобы продолжить. Это было ужасно непросто в свете открывшихся фактов.
– За то, что ты разбил мою любимую кружку, – прочитала я, чувствуя, как голос мой голос становится тише. – Д‑д‑дала рукой под пушистую задницу!
Я знала такие подробности и откровения, что впору убить меня на месте. Как свидетеля. Обладатель пушистой задницы, сидел в кресле все так же невозмутимо. Словно такие письма были для него в порядке вещей.
«Ах, сударыня! У вас такие красивые глаза!», – доносится под звуки венского вальса. «Благодарю! Это было так мило! Ах, сударь, у вас такая пушистая задница!», – обмахивалась веером красавица. «Ну вы же ее еще не видели!», – удивляется аристократичный красавец. «Мне тетушка говорила. Если не знаешь о чем говорить, то говори о погоде или пушистой заднице!», – вздохнула скромница, прячась за веером.
Сейчас я буду прятаться за шторкой. Интересно, почтальонам полагается успокоительное?
– И за то, что насрал на… мой… – я уже начинала запинаться. – С‑с‑свитер…
Мужик в кресле зашевелился. Я точно не ошиблась? Точно?! А вдруг?!
– Извините, но тут так написано. Я вам ни в коем случае не осуждаю, – оправдывалась я, чувствуя неловкость. – Я редко бываю в высшем свете… Ну как редко? Никогда. Поэтому не знаю, может там так принято… выражать … свое негодование по поводу… Эм…
Кто‑нибудь! Возьмите ружье со стены и пристрелите мою фантазию.
Я живо представила картинку. Изнеженный аристократ гневно смотрит на жену, которую застал с садовником в саду. И они там явно не картошку копали, и не помидоры подвязывали… «Ах, сударыня! Вы меня разочаровали!», – произносит он холодным аристократичным голосом. «Меня тоже!», – уныло замечает садовник, застегивая штаны. «Вы оскорбили меня своим присутствием!», – холодно произносит аристократ. «Где? В вашем доме, или в вашей жене?», – замечает скромный мускулистый садовник. Аристократ гневно идет в комнату, находит платье жены, снимает штаны и… «Сударыня, полюбуйтесь! Это выражение моего неудовольствия!», – изрекает он, показывая на свежую кучку… Ой!
– Простите, – смутилась я, заметив, что перестала читать. – Извините… Просто… Так! На чем я остановилась? Эм… Я помню, как дала тебя неделю. А потом ты приполз… Весь раненый, несчастный. Я тебя выходила… Помню, как ты ползал по мне… Как водил по лицу своим хвостиком…
Я уже слишком много знала про эту личность с перстнем. Слишком много! И про то, что как мужик он так себе…
Удивляло ли меня? Эм… Ну не совсем. У каждого свои причуды. Если брать в пример моих соседей, то это еще так, ерунда. По вечерам она квасила капусту. Он просто квасил. Все звали его Квасилий Федорович, а ее Квасилиса Петровна. И никого уже не смущало, если, случайно открывая двери, ты видишь Квасилия без штанов. Он мог лежать прямо на лестничной клетке, не доползя до «тук‑тук, я в домике!» буквально полметра. Но всегда строго головой на север. Видимо, когда‑то они мечтали об одиноком домике в поле. Поэтому все делали громко и шумно. Настолько, что Петюня с первого этажа спрашивал маму: «А посему Тетя Квася блеет хомяка! Ему зе холодно!».
Ой, я опять зависла! Так‑так! Тут еще немножечко осталось!
– И терся об меня… – мужественно продолжала я, сглатывая нервы. – Я очень по тебе скучаю, мой любимый… Так скучаю, что словами не передать… Я бы все отдала за то, чтобы ты снова был рядом… Целую, твоя Ж.
Я помолчала, как бы давая понять, что чтение закончено. У меня горели уши. Они, видимо, были непривычны к чужим секретам. Что делать дальше с письмом я не знала. Наверное, нужно его отдать…
Как неловко! Я подошла к креслу и протянула письмо. Голова повернулась в мою сторону. Ему на вид было под сорок. О возрасте напоминали только несколько тонких морщин на лбу и седая прядь волос, заблудившаяся среди темных прядей. Она всем видом намекала, что она тут случайно. И что как мужик я еще вау‑вау‑вау…
Я почему‑то безотрывно смотрела на эту прядь. Это смотрелось как‑то … интересно и слегка странно. Холеное лицо, тонкий «аристократичный» нос с хищными крыльями мне тоже нравился. Глаза у него напоминали чай. Не крепкий, нет. Средний. С чаинками.
Словом, все в нем выдавало … «Породу!», – вспомнилось мне странное, и всегда казавшееся неуместным, слово. Если бы я сравнивала его с собаками, то это был бы датский дог. Причем, «датским» он становился сразу, стоило ему войти в помещение, где была бы хоть одна не слепая женщина.
Темные брови поднялись и вопросительно изогнулись.
– Это вам, – протянула я дрожащей рукой письмо. И тут же вспомнила про вежливость. – Примите, уважаемый Маркиз!
«Не забудь про реверанс!», – послышался внутренний голос. – «Маркизы любят реверансы!».
Взгляд, который я поймала на своей руке, заставил меня неловко сглотнуть.
– Я честно‑пречестно обещаю, что никому ничего не расскажу! Ни про ваши пушистые бубенчики! Ни про обкаканный свитер! – вздохнула я, обещая себе хранить тайну до конца своих дней.
