След души

Я набрала группу и сняла небольшой офис в центре города. Некоторым меня порекомендовали, а некоторые сослались на объявление в местной газете. В общем, я была довольна. Все было хорошо. Со временем групп набралось несколько, плюс было три «индивидуала» по саморазвитию и одна разводившаяся дама. Все шло как по маслу.

В один прекрасный день, мне позвонил клиент с групповой терапии. Позвонил почти ночью, на личный номер. Я подумала, мало ли что случилось, и взяла трубку. Решила помочь, черт возьми! Он невнятно говорил, повторял одну и ту же фразу, но из‑за сильных помех я ничего не поняла. Он от злости выругался то ли на меня, то ли на оператора связи и звонок прервался. Я решила, что выясню все завтра. На следующий день я задержалась в университете на кафедре общей психологии, где преподавала, а когда вошла в офис, то увидела группу в полном составе, стоявшую у открытой двери кабинета для групповых консультаций. Они перешептывались и подозрительно на меня поглядывали. Я тогда раз десять просмотрела видео с камеры наблюдения. Ничего необычного.

«Охранник Вася сидит и разговаривает по телефону. Входит Борцов А. А. (тот, который звонил вечером) здоровается с Васей и заходит в кабинет. Тут Вася внезапно вскакивает, бежит за ним, затем быстро возвращается и нажимает тревожную кнопку. В течение пяти минут собираются остальные. Затем вхожу я и спрашиваю что случилось. Новенькая мне говорит, что там Борцов, я захожу в кабинет». Конец видео, а в кабинете камеры нет.

Внутри там было как после погрома. Разбросанные бумаги, перевернутые стулья, стол с выпотрошенными ящиками и Борцов А. А. собственной персоной. Стоит на подоконнике у открытого окна спиной ко мне. Я думаю: «Второй этаж, прыгать некуда, максимум ноги сломает», и начинаю с ним говорить. Спрашиваю его что случилось, но в кабинет уже входят санитары. Борцов тараторит: «Они среди нас, они среди нас». «Да!» – у меня в голове. То, что я не смогла разобрать вчера ночью. Скорая вызывает милицию, те составляют протокол, Борцова – в психиатрическую, меня благодарят за помощь.

Дальше случилось то, чего я боялась больше всего. Кто‑то из группы, со связями, сделал звонок в министерство, и там решили, что это произошло из‑за «низкой квалификации специалиста групповой терапии». Через неделю ко мне пришел человек лет сорока, в старых очечках, с ехидной такой улыбкой, и мне угрожал, а ещё сказал, что я никуда не устроюсь, потому что обо мне уже ходят слухи. Как сейчас помню – начал разговор он с суда, а закончил тем, что закопает меня в лесу. Я испугалась, а после того, как он ушел, позвонила отцу. Он мне: «Кира, не лезь в это, закрывай ты свой кабинет, здоровье дороже», и пообещал устроить меня штатным психологом в местную поликлинику.

Туда я возвращаться не собиралась, а очень хотела выяснить, что произошло с Борцовым, но зря. Борцов служил в спецназе. Чтобы изучить его документы, были нужны особые права. Ну, кто его ко мне отправил… Тут не я нужна, а более узкий специалист и врач. В итоге Борцов написал запрет на любые посещения, ну, или за него этот запрет написали. На этом моя практика закончилась. Теперь я здесь. В палате.

Муха… Да когда же она перестанет жужжать… Голова раскалывается…

– Мухи – переносчики инфекций, господа врачи!

Тишина в ответ.

Слева от меня лежит девочка лет девятнадцати и тихо плачет. Здесь все тихо плачут, когда заканчивается действие лекарств. Кто‑то – уткнувшись в подушку, кто‑то – укрывшись одеялом. Все ждут чего‑то большего, чем просто результаты анализов. Когда в палату входит врач, все смотрят на него с надеждой, и простой вопрос: «Как у вас дела?» звучит, как спасение. Никто не хочет говорить, что ему плохо. Все врут о том, что у них нет галлюцинаций, что они ночью не кричат и не зовут на помощь, и что им не снятся кошмары. Все хотят выбраться из этой клетки для души и тела, и, когда кого‑то выписывают, у многих появляется зависть в глазах или ненависть.

Вот привезли новенькую с психозом, она несет какой‑то бред про окна, океан и телефон, про то, что нужно закрыть дверь, и про то, что за ней следят. За три дня я выслушала столько рассказов о страшных болезнях, несчастной любви и несостоявшихся отношениях, что начинаю понимать – а все не так уж и плохо. Хочется, чтобы у кого‑то было хуже, чем у тебя, хочется верить, что тебе не принесут очередную дозу успокоительного, или что ты не будешь бредить. Новенькая с психозом заняла последнюю, седьмую койку. Она тихо вошла, отрешенным взглядом окинула помещение, легла на кровать, свернулась калачиком и начала что‑то бормотать. Она сжалась в комок, как могла, изо всех сил, но все равно потом начала раскачиваться и стонать все громче и громче, через пару минут она уже кричала. В палату быстро вошли санитары и медсестра, которая сделала ей укол.

Я хотела забыться и стала думать, что я здесь ненадолго и что скоро меня выпишут, но жужжание мухи выдергивало меня из фантазий и возвращало снова в этот кошмар. Когда же она умрет…

Палата была старая. Здание построено в 60‑х, последний ремонт сделали в 80‑х, крики в соседней палате и медсестры в старой униформе – все говорило о том, что, если даже ты сюда нормальный попал, нормальным ты вряд ли выйдешь. Мысли перескакивали с одного на другое, и я начала размышлять о нормальности. Представьте, что вы идете по улице, видите человека, который громко смеется и одет, как клоун, сбежавший из цирка. Он плюет на мимо проходящих людей и несет в руке пакет с мусором, и вы, естественно, считаете его сумасшедшим. А теперь задайте себе вопрос: «А нормальный ли вы, или вы просто знаете, что такое норма и стараетесь ей соответствовать?» У меня, например, нет ответа на этот вопрос, и никогда не было.

Казавшиеся безумными вещи становились моей реальностью. В палате было влажно и пахло протухшей едой, которая осталась от выписавшихся больных. В коридоре никого не было, а в соседнем здании шел ремонт. В одиночные боксы изредка бегали два санитара, чтобы держать «буйных». Муха…

– Убейте эту чертову муху! – крикнула я.

В коридоре кто‑то перешептывался. Я услышала топот. Снова ему плохо.

– Это из‑за меня он здесь! – крикнула я.

В отделение для «особо буйных», посетителей не пускали. Человек в одноместной. Коренастый мужчина, с психикой все в порядке, генетика отличная. В тридцать один год он получил первую военную пенсию, чему был несказанно рад. В тридцать два года в горячей точке он руководил военной операцией, естественно, секретной. Потом долго работал под прикрытием, ну не хотели его отправлять на заслуженный отдых, тогда мозги и поехали. Два года пьянства, затем снова армия. А на очередном банкете после девятой стопки водки язык его развязался, он стал разглашать государственную тайну, и ему вызвали бригаду врачей. Через час он уже лежал в психиатрической клинике с непроизносимым диагнозом. Он пролечился, немножко пришел в себя и снова стал пить. Ему прописали групповую терапию, которую вела я. Борцов А. А., теперь я лежала с ним в соседних палатах. Я знала, что такой образ жизни ни к чему хорошему не приводит. Он еще долго продержался. Борцова держали на нейролептиках, в прочем, как и меня.

– Депрессия, – вдруг услышала я.

Худощавая женщина лет сорока лежала на соседней койке и рисовала рукой символы в воздухе.

– Вы мне? – повернулась я к ней.

– У меня депрессия… – ответила она.

– Понятно, – покивала я.

– А у тебя что? – посмотрела я на девушку с перевязанными венами напротив. Она отвернулась к стене и уставилась в одну точку.