Светя другим
Сейчас дядя доктор успокоит маленьких солнышек. Очень удивились, кстати, тому, что они – солнышки, даже переспросили. Ошибся я с возрастом, им по семь лет. Значит, надо и кардиологию подключить[1], особенно учитывая обморок и апноэ[2] в школе. Сердечники всегда выглядят младше своих лет. Испугались они сильно, ну да это знакомо… Близняшки – значит, в один бокс, и всё сам. Пока родителей не привезли, надо успокоить детей. Это очень важно – именно успокоить, а не то напляшемся.
– Ну вот, здесь вы немножко поживёте, а мы выясним, почему так больно, – улыбаюсь, глажу – как иначе, дети же.
Тут спешить нельзя, у обеих суставы отёчные, значит, проблема давняя и очень серьёзная. Поэтому никуда не торопимся, потерять контакт с детьми очень просто, но категорически нельзя. Если они почувствуют недоверие, то будет очень плохо, а «очень плохо» я не люблю.
– Больно… – шепчет лежащая слева.
Мария ее зовут, Машка, если по‑русски. Но мы говорим по‑немецки, что вполне логично в Германии, не правда ли?
– Вот тут больно? – знаю я, конечно, где у вас болит, ничего особо нового в гипермобильном[3] типе нет.
Лучезапястные, иногда пальцы, часто ещё и колени… И больно до слёз. А вот отдельные коллеги читать не умеют или не любят, поэтому диагноз – «психосоматика». Сказать о коллегах можно всякое, но бессмысленно, поэтому работаем дальше. Больше полувека диагноз существует!
– И ещё тут… – шепчет ребёнок, увидевший, что ей верят.
Каждый раз вот это недоверие вначале, а потом сразу, взрывом, счастье – яркое, волшебное… Поверили, значит. Вот каждый раз не хватает зла на коллег.
– Когда дышу… – добавляет она, и мне сразу же становится нехорошо.
– А вот доктор вас сейчас гладить будет… – на мониторе такое, что волосы дыбом. Жму кнопку оповещателя, ибо дети на грани шока, доигрались с ними, значит…
– А Луиза не может сказать, – несмотря на то, что девочки – близнецы, одной из них намного тяжелее. В палату вальяжно[4] входят коллеги, начинаем работу…
Через час дети уже сладко спят. Кислород, провода, но зато нет боли. Это очень важно, чтобы не было боли, да. Дети не любят, когда больно, да и когда им не верят – тоже. Марта, это наша старшая медсестра, показывает жестом – прибыли родители. Пойду пугать. Раз детям не верили, значит, нужно напугать до непроизвольного мочеиспускания, ибо они должны запомнить: детям больно!
Действительно, двое самоуверенных… «Они притворяются, чтобы привлечь внимание». Ну, гады, держитесь, я вас за язык не тянул!
– А зачем им привлекать внимание? – интересуюсь я нарочито спокойным голосом. – Может быть, вы недостаточно проводите с ними времени? Не обнимаете? Или они думают, что их не любят?
Для Германии это очень серьёзно – недостаточный уход за детьми может очень больно ударить по кошельку, вплоть до очень серьёзных последствий. Во‑о‑от, испугались, это хорошо. Продолжаем разговор.
– Мы совсем не это имели в виду! – мать детей соображает, на что я намекаю, сразу же сдав назад. Намного проще обвинить ребёнка в симуляции, чем поверить в то, что доктор может чего‑то не знать, и искать, искать, не сдаваясь.
– Болезнь ваших детей относится к редким…
Ну, и лекция минут на сорок. Да, у меня есть на это время, потому что лучше потратить его сейчас, чем потом пытаться откачать этих маленьких котят, для которых ещё не поздно. Сердца им посмотрят кардиологи, хотя я и так уже по монитору вижу, в чём дело, а это значит… Нехорошие вещи это значит, честно говоря, но тут ничего не сделаешь – если абляцию[5] не выдержат, совсем плохо будет. Хорошо, что хоть это решать не мне. Вон как побелели, когда я им рассказал о том, что девочки могут «закончиться»[6] от любого стресса.
Мы не используем слова, напрямую связанные со смертью, чаще всего говорим немного иносказательно, чтобы не накликать. Очень страшно накликать на самом деле. Потому так и говорим… Всё, тут разобрались. Дети проснутся, пустим к ним уже достаточно напуганных родителей, готовых сотрудничать. Теперь остаётся только ждать – будет приступ у малышек или пронесёт. Они все для меня малыши, солнышки, котята… За каждого сердце болит, оттого и пишу – чтобы слить эмоции. Чтобы не выгореть. Ведь кто, кроме нас‑то?
Жутко устал сегодня. Сейчас ещё раз пройдусь по отделению – и можно домой, где меня ждёт самая любимая на свете жена и три доченьки. Обнять каждую, расспросить, похвалить… Каким бы уставшим ни был – это дети, им нужно внимание, тепло и уверенность в том, что папа есть для каждой из них. Это нормально – быть для своих детей. Ведь для пациентов я есть в любое время суток, бывает, что и посреди ночи могут дёрнуть, когда нужна помощь…
И любимая моя, конечно. Самое лучшее, что случилось со мной в жизни – любимая жена и наши дети… Четверть века вместе живём, а любим друг друга так же, как в самом начале… Жена моя зеленоглазая, концентрированное счастье в одном человеке… Пусть работа не всегда проста, но вот прихожу домой – и просто тону в этих глазах, как и в самый первый наш день. Стоп!
Откуда в ординаторской ребёнок? Серебристое такое платье, очень красивое, а вот ноги босые. Это совсем непорядок. Полы у нас тёплые, конечно, но босиком ходить плохо. На первый взгляд – не моя пациентка. Потому что розовая и стоит.
– Здравствуй, доктор, – говорит она мне, и тут я отмираю.
– Здравствуй, маленькая, – подхватываю на руки ребёнка лет четырёх‑пяти. Чуть‑чуть поменьше моей младшенькой. – Что случилось? Где болит?
– Ничего не болит, – отвечает это создание, что характерно, по‑русски. Уже интересно. – Я – Забава… Ну, Тринадцатая! Ты меня придумал, помнишь?
[1] Сердечники часто выглядят младше своих лет.
[2] Остановка дыхания.
[3] Сильная мобильность суставов при генетически детерминированных состояниях, характеризующихся дефектами волокнистых структур и основного вещества соединительной ткани, приводящими к нарушению формообразования органов и систем, имеющих прогредиентное течение.
[4] Медленно, не торопясь, не дай Асклепий напугать.
[5] Малоинвазивный метод лечения нарушений сердечного ритма.
[6] Умереть (проф. сленг).
