Светя другим
– Испугалась малышка, – констатирует кто‑то. – Родителей известили?
Мне становится трудно дышать, я слышу какой‑то звон вокруг, потом писк, почему‑то сразу становится так холодно, что просто невозможно не дрожать, и я проваливаюсь во тьму. Очень холодно и страшно в этой тьме, просто до ужаса страшно. Я опять умерла?
– Ну, ну, не умирать, – слышу я сквозь звон. – Нестабильна девочка…
– Болевой шок напоминает… – звуки пытаются пропасть, исчезнуть, но будто что‑то им этого не даёт. – А с мальчишкой что?
Дышать становится легче, я с трудом вдыхаю, пытаясь надышаться. Это так сложно, что просто не сказать, как. При этом я слышу разговор двоих – врачей, наверное. Перед глазами темно, я ничего не вижу, но стараюсь не паниковать. Сначала надо выжить, потом… Потом будет потом.
– В унитазе утопили и избили, – отвечает ему коллега. – А у нас палат свободных нет.
– Давай сюда, – слышу я вздох. – Ей пока всё равно, не понимаю, что происходит.
У меня будет сосед. Это очень хорошо, может быть, мы даже сможем немножко подружить, пока я не умру? Ну, если ему не будет неприятно со мной дружить. Я задумываюсь о том, как правильно дружить, поэтому забываю, что умираю. Внезапно становится легче дышать и скачком отступает ледяная бездна, на что доктора реагируют сразу же и одобрительно. Значит, пока поживу.
Доктор Влад
Тот факт, что я оказываюсь на зелёной полянке, окружённой густым лесом, меня не удивляет. Неподалеку от меня переливается радужным светом плёнка проекции мира. Разумеется, я узнаю её, ведь я же сам придумал это когда‑то. Ну, а совсем рядом со мной стоит голыми ступнями на траве егоза Забава по прозвищу Тринадцатая. Сейчас она морщит лобик – думает, значит.
– Тебя дети называют ангелом, – задумчиво произносит она.
Скажем, не только меня, а всех реаниматологов. Свет идёт сзади и сверху – создаёт ощущение нимба вокруг головы врача, склонившегося над пациентом, поэтому только что очнувшиеся дети так и воспринимают.
– Это потому, что свет так падает, – объясняю я ребёнку.
– Не только поэтому, – улыбается Забава. – Ты – хороший, поэтому я расскажу тебе немного об этом мире.
– Вот это хорошая мысль, – отвечаю ей, потянувшись, чтобы погладить.
– Этот мир – целительский, – говорит девочка, подходя поближе, чтобы мне было удобно её гладить. – Ну, как у Арии[1]. Целители по воле Магии есть, нужно дать клятву – и будет тебе сразу.
– Какую клятву? – интересуюсь я у Забавы.
– Любую докторскую, – сообщает она мне. – В которую сам веришь, а Магия решит, только ты не пугайся, она маленькая ещё. Творец этого мира творила его всей собой, но ей было больно.
– Из‑за того, что творила? – не понимаю я.
– Нет, она больная была, – вздыхает малышка. – Творила мир и умирала от ми‑ело‑лей‑ко‑за, – едва осилила сложное слово девочка лет четырёх на вид.
Миелолейкоз – это сурово и без вариантов. Учитывая, что Творец именно «умирала», то, во‑первых, это девочка, а во‑вторых, сюрпризов можно ожидать, сколько угодно.
– А для чего она сделала этот мир? – интересуюсь уже я.
– Она очень хотела, чтобы у неё был хоть кто‑нибудь… – вот эта фраза бьёт, как молотком в лоб. Девочка, похоже, умирала в хосписе, всеми оставленная, по её мнению. Очень плохая новость, честно говоря. – А теперь ты иди, доктор Ангел…
Окружающая меня действительность меркнет, чтобы в следующий миг смениться привычным истошным воем. Так у нас только скорые воют. Ну, спасательные службы[2]. При этом меня слегка качает, а сирена не унимается. Вывод – везут не ко мне, а конкретно меня. Уже интересно.
Учитывая Забаву и её слова, она меня поселила в мальчика, «почти умершего». Судя по экстренности, таки да, почти – трупы под сиреной не возят, они никуда уже не спешат. И что это с ребёнком сотворили‑то? По ощущениям сказать трудно, памяти у него нет, что говорит об очень многих вещах, список – отсюда и до Марса. Во рту привкус такой… хм…
– Ну, можно сказать, стабилизировался, – с сомнением в голосе произнёс медик. А кем он ещё может быть? – Ты меня слышишь? – говорим по‑немецки, уже хорошо.
– Слышу, – сообщаю я на том же языке, естественно. Я немецкий доктор, хоть и с советским прошлым. – Меня что, в говне топили? От чего я?
– Не совсем, но где‑то близко, – несколько удивлённо произносит… ну, скажем, коллега[3]. – Что‑то помнишь?
– Ну, судя по ощущениям, я закончился[4], – говорю я ему. – И, судя по послевкусию, от аспирации, так?
– Вопрос снят, – уведомил он меня и надолго замолчал.
Я же недоумеваю – что его так удивило? Меня сейчас интересуют вещи приземлённые – возраст, рост, вес, пол свой я уже определил. Во‑первых, Тринадцатая сказала, а, во‑вторых, рукой. Потому что доверие – это хорошо, но контроль – лучше[5]. Ладно, едем так едем, подождём сведений со стороны.
– Коллега, – привычно обращаюсь я. – Зовут‑то меня как?
– Юрген Вагнер тебя зовут, – уже совсем шокированным голосом отвечает мне медик. – Какая‑то избирательная у тебя амнезия.
– Так закончился же я, – спокойно сообщаю ему. – Вот и началась фантастика, вам ли не знать?
– Это точно, – судя по звуку, он садится в кресло, стоящее напротив каталки. – Двенадцатилетний мальчишка свободно использует специфическую терминологию, – жалуется он кому‑то. – Что ж я съел‑то такое странное?
Двенадцать лет. Мальчик. Германия. Не хочу!
[1] Описано в книге «Личный опыт».
[2] В Германии скорая помощь называется Rettungsdienst, что значит «служба спасения».
[3] Непосредственную помощь оказывает отнюдь не врач. Врач с немецкой скорой только командует.
[4] Умер, значит.
[5] Распространённая немецкая поговорка.
