Техник-ас

С востока показалась тройка И‑16, спешащих к месту боя. А всё уже, опоздали. Хотя можно попробовать догнать удирающую пару Ю‑87, но это вряд ли. «Ишачки» просто не успеют, а мы не полезем, так как нам ещё возвращаться к себе, а горючее в баках не бесконечно. Да и по пути домой можно напороться на самолёты противника.

Собираю своих, и мы, с чувством хорошо выполненной работы, направляемся к себе, оставляя позади шесть костров на земле и четыре висящих в воздухе купола парашютов. М‑да, не повезло немцам: ветерок несёт их прямиком в наш тыл. Хотя, может, наоборот, повезло. Война для них закончилась, и они имеют все шансы вернуться домой.

 

Ближе к вечеру совершили ещё один вылет в полном составе – на отражение авианалёта на Вязьму. Четыре десятка He‑111 и Ю‑88 в сопровождении тридцати Ме‑109 всей своей тевтонской душой желали разбомбить железнодорожную станцию со всеми находившимися на ней воинскими эшелонами, санитарными поездами и составами с беженцами. Сила на Вязьму шла довольно внушительная. Аэродром в Издешково был качественно обработан «лаптёжниками» и минимум на сутки выведен из строя, так что с этой стороны немцам бояться было нечего. Исходящей от нас опасности для себя они ещё не прочувствовали, так что шли довольно уверенно.

Договорились с полковником Ерёминым, что его орлы возьмут на себя бомберы, а мы займёмся идущими в прикрытии «мессами». Я принял решение, что пойдут я с ведомым и звенья Шила и Князя. Звено Дункана поднимется в воздух позднее, когда немцы будут отходить. Ерёмин также оставил резерв. Причём для добивания бомбардировщиков он решил использовать одноместные Ил‑2 в качестве тяжёлых истребителей. Вот их и прикроет наше второе звено.

Бойня на подходе к Вязьме вышла знатная. Мы связали боем «мессеры», с ходу завалив шестерых, а ерёминские на «ишачках», «чайках» и пятёрке МиГ‑3 устроили форменное избиение бомбардировщиков, не отвлекаясь на истребители сопровождения. Немцы были вынуждены вывалить весь свой груз в чистое поле и развернуться назад, где их уже ждали с распростёртыми объятиями.

Итогом боя стали двадцать девять сбитых бомбардировщиков и двадцать два сбитых истребителя противника. Ерёминские потеряли семь истребителей, четыре штурмовика и трёх лётчиков убитыми. Тринадцатая эскадрилья потерь не имела, хотя пробоин привезли изрядно. Из кабин истребителей техники и оружейники нас буквально доставали, настолько мы вымотались.

– Ну как там, Илья? – спросил Кузьмич, помогая мне устроиться поудобнее на расстеленном под крылом брезенте и заботливо протягивая фляжку с прохладной водой с добавлением глюкозы.

– Нормально там, Кузьмич. – Я одним глотком буквально влил в себя чуть сладковатую воду. – Немчуры набили просто жуть, аж посмотреть приятно.

Я поискал глазами, у кого бы ещё стащить фляжку с водой, но Федянин к такому был готов и жестом фокусника буквально из воздуха материализовал ещё один сосуд. Кстати, стеклянный. Здесь вообще у многих на поясе стеклянные фляжки. На этот раз водичка была чуть подкисленная какими‑то ягодами и приятно освежала.

Рядом устало буквально рухнул прямо на примятую траву Юсупов, а следом за ним подошли Шилов, Гуладзе и Гайдар. Молча сидели и заново переживали тяжёлый бой. Вид у парней был хоть и изрядно помятый, но откровенно обалделый. Они и сами не верили, что смогли порвать в клочья такую армаду противника.

Если честно, то я и сам был изрядно удивлён. Казалось бы, чего можно добиться двумя неделями, пусть и напряжённых, тренировок. Ну освоили по верхам новые тактические приёмы, разучили до автоматизма несколько фигур высшего пилотажа, чему, кстати, в лётных училищах практически не учат. Тут в этом плане главное безаварийность, так что курсантов учат взлёту – посадке, умению пла‑а‑авненько пройтись по квадрату да слегка тренируют в стрельбе.

Мы же готовились именно воевать, нещадно выжимая из машин всё, на что они способны на вертикалях, и ещё чуточку больше, а результат на выходе получился просто ошеломляющий. Или, может, так сложились обстоятельства, что люди подобрались уникальные? Не знаю. Ответа на это у меня нет, но можно с уверенностью сказать, что свой экзамен эскадрилья сдала с самыми высокими баллами.

– Ну что, орлы, как вам фронтовой отдых? – вспоминая слова Гуладзе, спросил я, чем вызвал смешки у командиров звеньев.

– Я такой отдых не променяю ни на один курорт, – потянувшись и разминая плечи, произнёс Шилов.

Это послужило спусковым крючком, и мы в полный голос захохотали, сбрасывая нервное напряжение. Наступил откат после боя. От смеха на Гуладзе напала икота, что вызвало новый взрыв хохота. Один лишь Гайдар сдержанно посмеивался и с пониманием глядел на нас.

Наконец кое‑как успокоились и разошлись писать отчёты. И никуда от этого не денешься. Учёт важен, особенно на войне. По всему выходило, что на нашем счету было восемнадцать «мессеров» и семь бомбардировщиков. Из них два «мессера», один «хенкель» и один «Юнкерс‑88» были мои и два Ме‑109 завалил Кортес. В том, что подтвердят, сомнений не было: весь бой проходил над нашей территорией.

Уже возвращаясь из столовой после ужина, обратил внимание на сидящих отдельной группой и что‑то обсуждающих местных лётчиков и технарей. Похоже, собрание проводят – либо партийное, либо, что вероятнее всего, учитывая молодой возраст собравшихся, комсомольское.

У нас в эскадрилье тоже есть и партийная, и комсомольская ячейки. Гайдар, как только прибыл в расположение, сразу озаботился этим вопросом, да ещё и мне выговорил наедине. Кое‑как отговорился тем, что процесс формирования и подготовки съедает всё свободное время. А ведь это мог быть залёт, и залёт по нынешним временам серьёзный. В итоге парторгом выбрали старшину Федянина, а комсоргом стал младший лейтенант Сударь. Я, кстати, тоже ношу в кармане комсомольский билет.

 

Утро нового дня принесло небольшой дождик. Пока погода не позволяла подняться в небо, провели подробный разбор вчерашних боёв. Расположились под брезентовым навесом, и там с деревянными модельками самолётов в руках каждый рассказал о проведённых им манёврах. Радовало то, что народ находил ошибки, и тут же звучали предложения, как было бы эффективнее выполнить ту или иную атаку или манёвр уклонения. Покритиковали и меня, когда настала моя очередь, сразу нашли несколько ошибок.

В самый разгар, так сказать, дискуссии, меня дёрнул за рукав сидевший рядом Санчес и мотнул головой в сторону. Под самым краем навеса, едва укрывшись от мелкого дождика, стояли полковник Ерёмин и майор Протасевич и с интересом наблюдали за происходящим.

– Извините, товарищи, не помешаем? – заметив, что я обратил на них внимание, спросил Ерёмин. – Очень уж интересно у вас здесь.

Полковнику с майором тут же уступили место, и разбор полётов продолжился. Протасевич то и дело что‑то черкал у себя в блокноте.

– Слушай, Илья Андреевич, а как ты посмотришь, если я своих к тебе пришлю, чтобы послушали? – спросил Ерёмин, когда все разошлись. – Пусть поучатся.

– Хорошая идея, Иван Сергеевич, – согласился я. – Мы из своей работы тайны не делаем, поэтому расскажем и покажем всё, что сами знаем и умеем. Вот вечерком после полётов пусть к нам и подтягиваются.