Вороний народ

– Эй, на палубе! А вот и лучшие компанологи деревни, – сказал он, с радостью употребляя слово, которое используют только те, кто не имеет отношения к колоколам, обнаружив в словаре существительное для обозначения звонарей и желая продемонстрировать друзьям‑звонарям свою осведомленность.

– И изнывающие от жажды, – добавила Фэй; кожаная лямка сумки, отягощенной книгой ее матери, давила на плечо. – Одно мгновение, и я тебе помогу, – сказала она отцу, схватившись за лямку и метнувшись в узкий холл за стойкой. Фэй проверила, не смотрит ли отец в ее сторону, затем сунула сумку в укромный уголок возле банки с пенни, где ее невозможно было заметить, но не сумела удержаться от последнего взгляда на чудеса внутри. Фэй достала книгу и открыла ее на странице с рунами, магическими символами и рисунком ведьмы, летящей на метле.

– Что у тебя там, девочка? – раздался новый голос, напугавший Фэй. Она захлопнула книгу и обнаружила, что он принадлежал Арчибальду Крэддоку, который вышел из уборной, не смыв за собой и не вымыв руки. Тело Крэддока соответствовало его образу жизни, состоящему из эля, пирога, пюре и отдыха на свежем воздухе. С лысиной под фуражкой, он был закутан в длинное браконьерское пальто, которое смялось, когда он протискивался мимо Фэй в коридоре. Его ухмылка выглядела кривовато после трех выпитых пинт.

– Просто книга, – сказала Фэй, засовывая ее за банку с пенни. – Она называется «Не твое собачье дело, Арчибальд Крэддок» и написана мной. Уверена, она будет пользоваться популярностью.

На долю секунды ей показалось, что Крэддок вот‑вот оттолкнет ее и схватит книгу, но его мало интересовали детские забавы, не говоря уже о чтении. Вместо этого он зашелся пьяным кашлем, взъерошил Фэй волосы и вернулся к своему обычному пристанищу в конце барной стойки.

Переведя дыхание, Фэй вытерла очки о блузку, поправила заколку в волосах, спрятала книгу в сумку и заняла свое место возле бочек рядом с отцом.

– Терренс, до тебя уже дошли ужасные вести? – спросил мистер Ходжсон, воздев руки, словно вещая с высоты.

– Нацисты захватили Париж, мистер Ха, – ответил Терренс. – Плохи дела.

– Нет, нет, нет, я вовсе не об этом, – завыл старший звонарь, стукнув кулаком по стойке.

– Хм… Поговаривают о том, чтобы просить еще один пенни за пинту пива, дабы оплатить военные нужды?

– Нет! Весь церковный звон теперь под запретом до особого распоряжения, за исключением случаев воздушных налетов. Об этом объявили по радио. Разве ты не слышал?

– Ох. – Терренс работал в этом пабе с тех пор, как научился ходить. Когда‑то давно он объяснил Фэй, что проще позволить покупателям излить свою тоску, после чего продать им пинту‑другую. Несогласие с ними или указание на то, что колокола доставляют чертово неудобство жителям, приведет лишь к потере клиентов. – О, это… ужасно. Не правда ли, Фэй?

– Перестань, папа, не притворяйся, что это не самый счастливый день в твоей жизни.

– Не надо так, дочка. Я знаю, как много значил для тебя и твоей матери этот старый трезвон. Разве ты не собиралась в это воскресенье устроить в ее память затяжной дин‑дон?

– Четверть звона, – голос Фэй надломился. – Уже нет.

– О, мне очень жаль, Фэй, – сказал Терренс, кладя руку на плечо дочери. – Нет, правда. Ты ведь с таким нетерпением ждала этого, дочка. – Застигнутая врасплох внезапным и искренним сочувствием отца, она подумала, что может расплакаться. Разумеется, он должен был тут же все испортить.

– Значит ли это, что я смогу выспаться?

– Пап, – рявкнула Фэй, наливая мистеру Ходжсону пинту пива.

– Конечно, я не могу сказать, что рад этому, – произнес мистер Ходжсон. – Но у нас есть долг, и мы должны его исполнить.

Остальные звонари заворчали в знак согласия, а Берти добавил:

– Как сказал мистер Черчилль – мы никогда не должны сдаваться.

– Чушь собачья, – донесся хриплый голос Крэддока с другого конца барной стойки, и все обернулись к нему.

Фэй видела, что лицо Берти стало белым, как молоко. Парень опустил взгляд на свою пинту в ожидании, когда земля разверзнется и поглотит его. Мистер Ходжсон, напротив, заговорил с храбростью человека, доблестно сражавшегося в битве при Монсе в 1914 году.

– Прошу прощения? – спросил старший звонарь.

– Я сказал, что это чушь собачья, ерунда, полнейшая глупость и пустая болтовня, – ответил Крэддок, не отрывая взгляда от барной стойки. – «Никогда не сдавайся», мать твою. Нас надули в Дюнкерке, лягушатников надули сегодня. Поляки, голландцы, бельгийцы – всем конец, и мы будем следующими. Гитлеровское наступление невозможно остановить, а Муссолини и макаронники только что объявили нам войну. – Крэддок сделал долгую затяжку. – Нам не следовало вмешиваться.

– Это измена, мистер Крэддок, – заявил мистер Ходжсон. – Я обязан доложить о вас.

– Это здравый смысл, старый дурак, – возразил окутанный дымом Крэддок. – Мы должны остановиться сейчас и заключить сделку, прежде чем они отправят на смерть еще больше наших парней. А пока от нас ждут, что земля будет возделываться женщинами, калеками и трусами.

– И кто из них ты? – спросила Фэй, сверкнув ему улыбкой.

Берти фыркнул и покраснел, хотя остальные звонари воззрились на нее с ужасом.

Здоровяк зарычал и вскочил на ноги, стул заскреб по половицам, напоминая стон раненого зверя.

– Что ты сказала?.. – Крэддок двинулся к Фэй, пол паба заскрипел под его весом.

– Полегче, Арчи, – вмешался Терренс. – Она не имела в виду ничего плохого.

– О, совсем наоборот. – Фэй стояла на своем, задаваясь вопросом, достаточно ли стойки между ней и громадиной Крэддоком, чтобы защитить ее.

– Фэй, рот на замок. – Терренс всю жизнь знал Крэддока с его вспыльчивостью и быстрыми кулаками. Фэй, разумеется, слышала разные истории, но ей не довелось увидеть, как Крэддок в приступе ярости разнес бар в щепки из‑за пролитой пинты пива.

Она понизила тон и скрестила руки на груди.

– Я лишь хочу сказать, что если тебе так это не нравится, то, может, стоит тоже пойти и сразиться с нацистами?

– Он слишком стар, – выпалил Берти.

Терренс одарил его красноречивым взглядом: «И ты тоже можешь заткнуться!»

Крэддок тут же повернулся к Берти.

– Я был на прошлой войне, – сказал он, и мальчик съежился. – Я свое дело сделал и больше туда не пойду. Лучше останусь здесь с женщинами, калеками, трусами… и ведьмами.

Фэй пробила дрожь от чувства вины, и она едва не бросила взгляд на томик, спрятанный за банкой с пенни. Но Крэддок не смотрел ни на нее, ни на книгу. Он повернул голову к женщине, сидящей рядом с двумя стариками, играющими в домино. Волосы Фэй встали дыбом. Она могла бы поклясться, что всего минуту назад женщины там не было, но теперь она устроилась в кресле под старой фотографией цвета сепии, запечатлевшей сборщиков хмеля.