Жена Нави, или прижмемся, перезимуем!

– Вперед побежала! Она по сугробам быстро бегает! – прокряхтел Буран, прыгая в сугробе. – Сейчас все узнает, и расскажет!

Только сейчас я поняла, для чего мне нужна балалайка!

– Бдем! – отбила я  одну ветку балалайкой.

– Трень! – отбила вторую, дернув головой вовремя в сторону.

– Видала! Видала! – послышался голос Метелицы. Она легко бежала, едва касаясь снега лапами. За ней стелился снежный хвост. – Девка  с корзиной возле гиблой ели раздевается и с кем‑то разговаривает!

 

Глава шестая.  Оперуполномоченная мачеха

 

Скромная девушка плакала и ждала, когда ее позовут замуж.

Поэтому никак не собиралась отзываться на «ау!»

и два раза пряталась от вертолета.

– Буранушка быстрее! – умоляла я, гладя медвежьи бока. «Треньк!», – отбивалась от заснеженных ветвей моя «гитара для начинающих».

Быть снегурочкой в мои планы не входило. Но пришлось слегка раздвинуть планы, чтобы вошло. «А может все‑таки одноглазой?», – намекали густые ветки, целясь мне в лицо. «Балалайку тебе!», – возмущалась я. И тут же выполняла обещание, стряхивая с ветвей пушистые шапки снега.

Буранушка торопился изо всех сил. Он как бы набрасывался на каждый сугроб, разбивая его своими мощными лапами. Лес был очень густой! Почти непроходимый!  Я впервые видела такие дебри,

– Ага! Щас! – сплюнула я растрепавшиеся волосы. – Я что зря семь лет оттарабанила в музыкальной школе по классу скрипки? Чтобы какая‑то ветка пыталась поиграть в офтальмолога?

– Это была хорошая попытка, – увернулась я, чувствуя, как ветка прошлась по моему лицу.

Каждая ветка пыталась проверить мое зрение и тут же сделать операцию по удалению «плохо разглядевшего ее» глазика.

– Ау! –  кричала я, слыша, как мой голос уносит метель. – Ау! Ау!

Буранушка упорным трактором расчищал дорогу, пока я высматривала несчастную потеряшку.

– А здесь медведи водятся? – спросила я у Буранушки, когда мы миновали густой ельник.

– Водятся, но только друг с другом!  С другим зверьем  они не водятся! – послышался запыхавшийся голос Бурана.

– Сюда! – кричала легконогая волчица,  вылетай из‑за елок. Ее снежный хвост огибал могучие стволы древних елей.

Буранушка подналег, ворча на все лады. Я пыталась удержаться на медведе, вцепившись в его густую и жесткую шерсть.

Из‑за густого ельника показалась полянка с огромной даже по меркам древнего леса елкой. Чириканье и стрекотание птиц стало громче. С ветки слетела сорока, пролетев прямо перед моим лицом.

Я прислушалась.

Раньше для меня это обычное чириканье. Так сказать, ничего не значащий фоновый шум. Но сейчас это были осмысленные фразы. Стайка воробьев сидела на сугробе. Стоило кому‑то крикнуть: «Человек!», как это подхватывали другие птичьи голоса, сливаясь в один гомон.

– Человек!

– Че вовек! Чемонек!

– Чучубек! Чебучек! Черевек!

– Дровосек!

Мне показалось, что среди птичьих голосов я расслышала даже нечто отдаленно похожее на интимные пристрастия дровосека и любовь к чебурекам. В гомоне все слова сливались воедино, как вдруг все чей‑то воробьино – истеричный голос заорал громко и отчетливо:

– Сме‑е‑е‑ерть!!!

В этот момент воробьи притихли и вспорхнули с сугроба.

– Где?! – обалдела я, вертя головой.  Воробьи тут же пересели на соседний сугроб.

– Рядом! Гадом! Садом! Каким садом! Что рядом! Градом!

Опять их крики слились в неразличимый  гомон.

– Сме‑е‑ерть!!! – истерично заорал кто‑то из них, как бы подытожив игру в испорченный телефон. Они снова вспорхнули и отлетели подальше.

– Идиоты! Идиоты! – перекрикивался кто‑то из заснеженных ветвей.

– Ага, Ага! – соглашался уже другой птичий голос. – Угу! Угу!

Это казалось таким удивительным, что я на секунду заслушалась. Иногда я думала, плохо, что с птичками умеют общаться только героини мультиков. А вот сейчас понимаю, что у меня это тоже неплохо получается!

– Там она! – крикнула Метелица, ведя нас  к огромной ели. Только сейчас я увидела сначала брошенную в снегу корзинку, а потом и саму потеряшку.

В заснеженном лесу возле огромной заснеженной ели стояла девушка. На ней был коричневый тулуп, валенки и еще один платок, обмотавший тулуп сверху.

– Ой, жарко у вас тут! Ну что ж! Посидела я, отогрелась! Благодарствую, братья – месяцы!  – слышался ее голос.  – Иначе бы в лесу совсем пропала! Вон какую вьюгу Карачун наслал! А у костра тепло!

Девица стояла ко мне спиной.  Я видела только толстую растрёпанную косу.

– От костра такой жар идет! А меня мачеха за подснежниками послала и сказала, что без них не возвращаться! Где же я их зимой найду?

Никакого костра не было. Зато был заснеженный куст.

Девица медленно стаскивала с себя платок. Варежки уже валялись на снегу. Девушка протянула руки вперед, словно отогревая их. Вокруг нее стелилась поземка, завывала метель, осыпался снег с ели, зато на бледном лице с посиневшими губами была улыбка.

Девица уже опустила платок на снег.

– О! Неужели! Братец Март, ты это сделал? – удивилась она, стоя посреди вытоптанного сугроба. Она подняла голову, словно рассматривая ель. – Ну и жарко же! Видать Март теплым будет!  Глядите! Снег тает! А под снегом… О! Подснежники!

Она  хрипло рассмеялась, осматривая сугроб по сторонам. Стащив с себя шубу, девица принялась шарить по сугробу руками, словно что‑то роет.

– О, сколько их тут! Подснежников! – обрадовался голос, пока я осторожно слезала с Бурана. – Ты погляди! Под каждым кустом! А какие красивые! Ой, спасибо вам, добрые месяцы!

– И вот так всегда, – послышался вздох Буранушки.