Жена Нави, или прижмемся, перезимуем!

Огромные сани  стремительно исчезали под водой. Последнее, что она видела, как  мелькнула перед ее глазами протянутая рука с перстнями и перепуганные синие глаза. А  потом словно лезвия сверкнули полозья.

– Барыня! – пропищала Марыська, закрывая лицо руками, когда сани исчезли в темной воде.

Лед почти сомкнулся, словно не было ни саней, ни красавицы – невесты, ни богатых сундуков, ломившихся от всякого скарба.

– Ой, батюшки! – закричали рыбаки. – Потонула! И все добро с ней! Водяному достанется! Еще одной утопленницей больше станет…

– Какому водяному? – сплюнул старик. – Спит он! Карачуну ее везли! К елке бы привязали, да в лесу оставили! Слыхал я в корчме, как приказчик  купца рассказывал спьяну! Дескать, купец просил размести дороги, чтобы торговать сподручней было!

– А девку зачем брали? Тоже ентому Карачуну? – спросил парень молодой, все еще не сводя глаз с алого сарафана.

– А это хитрость такая! Чтобы барыня ничего не смекнула! Девку‑то грохнули бы под деревцем. А тут эвонна –как!

Молодой рыбак пробрался по льду  и ловко ухватил Марыську за косу, оттаскивая по чавкающему водой снегу от огромной расползающейся полыньи.

– Пусти! – визжала Марыська, вырываясь. – Пусти, окаянный! Пусти, заклинаю!

В темной воде все было наполнено гулом.  Сани  опускались на дно. Из них вываливались и раскрывались сундуки, рассыпаясь серебром и золотом.

Купеческая дочь  опускалась  вместе с ними.

В мутной воде, словно что‑то затаилось, и ждало, когда последний воздух выйдет из хрупкого тела. Сквозь гул растревоженной воды прорывались воспоминания.

«Послушай, девонька моя… Выдает тебя отец замуж. Да что‑то тяжко мне на сердце… Ни сватов не видала, ни имен не слыхала… Не к добру это…  Возьми этот оберег… Помнишь, слова, которым я тебя учила?», –  вспомнился ей тихий скрипучий голос нянюшки, наряжающей ее перед свадьбой.

«Помню, нянюшка», – шептала она тогда, с грустью глядя на кокошник, расшитый жемчугами и на отражение старенькой нянюшки в зеркале. Нянька опустила глаза и что‑то причитала себе под нос: «Не к добру!».

«Так, коли беда какая, ты оберег в руке сожми да слова заветные скажи! Хоть шепотом, хоть губами одними! Не боись, кому надо, те услышат!», – тихонько поучала няня, переплетая ей косы.

Дворовые суетились и бегали туда‑сюда, складывая сундуки с тканями заморскими, самоцветами и серебром на разукрашенные сани. Небо было ярко голубым, и все вокруг сверкало от свежевыпавшего снегом. Лишь на горизонте возле заснеженного леса виднелась малиновая дуга раннего заката.

Отец хмуро поглядывал на дочь и раздавал указания дворовым. Это туда, это сюда! Еще несите! Маловато будет!

– Ой, да и что, что сватов не было! Главное, чтобы жених красивым и ласковым был! А коли обижать будет, так скажите, что батюшке нажалуйтесь! А батюшка у вас, как осерчает – всем достается! Мне вон в тот раз тоже плетей всыпали ни за что! – вспомнился смешливый голос Марыськи. – Под руку горячую попалась!

– Тяжко мне на сердце, Марыська, –  вспомнился ее собственный голос. Она  сидела разодетая в соболью шубу, чувствуя, как страшное предчувствие пробирает ее, словно мороз.

Она ехала в санях, нахохлившись дорогими мехами, и сверкала на морозном солнце самоцветами.  Ее ноги были прикрыты медвежьей шкурой. На коленях она держала ларец  с золотом.

– Барыня, вам что? Сон дурной приснился? – всплыл в памяти  удивленный  голос Марыськи. Ей по такому случаю  красный сарафан пошили и  новую душегрейку жаловали.

– Да бросьте вы, барыня! Пустое это! Вот моей матушке перед свадьбой тоже много чего снилось! И как бисяки ее за волосы таскали! Но ничего, год назад померла только!

– Как будто случиться что‑то должно, –  вспомнилось ей, как снег порошил шкуру, а холодные снежинки обжигали лицо. – Ой, чую беду я, Марысь. Сердцем чую… Да откуда придет, не ведаю…

– А я не беду! Я мороз чую! Ой, замерзла я! – вспомнилась Марыся, которая всю дорогу глядела с завистью на дорогие меха. – Вам –то, небось, тепло! Вон как батюшка расстарались! В соболях, небось, никакой мороз не страшен!

– Что‑то страшно мне, – она словно не слышала, что ей говорят. Ее глаза смотрели в бесконечный коридор снежинок.  – Что‑то случится, Марысь….

– Да кому суждено сгореть – не потонет! А у меня свой оберег есть! Батюшка его на ярмарке на пуд соли выменял! Никакой нечистый меня не возьмет! Ни Леший, ни Водяной, ни Карачун! Так батюшке и сказали! Иначе бы он пуд соли не отдал бы! – вспомнилось, как утешала бойкая Марыська, вертя в руках какую‑то деревянную фигурку. – Перед свадьбой енто всегда так! Во всем приметы плохие чудятся! Вот, когда моя бабка замуж выходила, так на свадьбе платок обронила. Жених платок поднял и вскорости помер!

– Как на погибель еду, – вспомнился ей собственный шепот. На ее ресницах застыли снежинки так, что веки сонно потяжелели. «Но!», – прикрикнул конюх, выезжая на замерзшее озеро.

– Барыня! Барыня!–  вспомнился испуганный голос Марыси. Девка вертелась на месте и трясла  ее за рукав шубы. – Кажись лед…. Барыня! Лед! Слыхали? Лед!

– Крак! Крак! – слышался хруст льда под полозьями.

– Гони! – внезапно с ужасом крикнула она конюху, едва не выронив ларец с приданным. – Гони, Матвей! Гони! Гони, родненький!

– Барыня! Барыня! Лед! –  кричала Марыся, глядя на нее страшными глазами. Она вцепилась в ее руку, пока сани неслись по тонкому льду.  – Лед под санями треснул! Барыня! Потонем ведь!  Барыня!

Лошадь встала на дыбы и с грохотом опустилась на лед. «Куды! Ну тебя!», – кричал конюх, размахивая хлыстом.

Лед растрескивался, покачивая сани. Марыська завизжала так, что, казалось,  ее услышали на том берегу.

Это последнее, что она помнила.

– Слова заветные, – промелькнуло в голове.  Она что есть силы сжала в руке оберег няни. Замерзшие губы шевелились, пока над головой угасал последний свет.

Отступи беда – кручинушка,

Пощади мою судьбинушку

От жениха лютого,

В меха укутанного,

От сердца ледяного,

От слова злого…

Не стели нам вьюга метель

Покрывало – постель…

Мой наряд не заметай

Инеем не украшай….

Не целуй меня ветром в уста жаркие,

Не мани дорогими подарками…

Я не стану твой на постели снежной…