Жена Нави, или прижмемся, перезимуем!

– Зато жива будешь, – послышался голос. – Но к людям ты не вернешься… Никогда…

– С‑с‑спасиб‑б‑бо, что с‑с‑согрели! – выдохнула я, слегка растягивая слова. – Но мне п‑п‑пора… Искать… Семена Семеновича‑ча‑ча….

Прямо фламенко жаркое: «ча‑ча‑ча!» получилось. Но у меня зуб на зуб не попадал.

Я отшатнулась и покачнулась, словно пьяная. Вокруг меня был только снег, деревья, огромный медведь, белая, припорошенная искрящимся снегом волчица и красавец – косая сажень в плечах в роскошных мехах.

Видимо, я все‑таки переоценила свои силы, поэтому силы изменили мне. Сделав буквально три шага, я упала на мягкий девственный снег, устилающий бескрайние зимние просторы. Я лежала на нем, как на перине, глядя в зимнюю ночь.

– Сейчас… Немного полеж‑ж‑жу… С‑с‑силушек наб‑б‑берусь и п‑п‑пойду, – прошептала я, глотая огромные снежинки, падающие на лицо. – Не п‑п‑переживайте… Я с‑с‑справлюсь… П‑п‑просто отдохну немного…

– Никуда ты дойдешь, – послышался голос в завывании метели. – Выбирай. Или снегурочкой… Или смерть…

Мне почему‑то ужасно не хотелось умирать…   Хотя, я понимала, что в мокрой одежде в такую стужу, я никуда не дойду. Бедный Семен Семенович. Надеюсь, что ребята его найдут.

По щекам текли и тут же замерзали слезы. Мне все это показалось… И медведь, и волчица, и красавец в роскошной шубе… Все это – просто агония…

Стало вдруг так обидно! Столько всего не успела!

Моя рука поднялась, словно пытаясь поймать летящие снежинки. Она тянулась в ночное небо. Я попыталась выговорить отчаянное: «Мама!», но смогла лишь чуть‑чуть  раздвинуть дрожащие губы. Последний взгляд в эту вселенную, где была такая совершенная красота и так много всего‑всего, скользнул по белоснежным елям.

Я почувствовала, что моя рука не упала в снег.  Мою руку поймали. Она, такая маленькая, хрупкая и озябшая лежала в огромной ручище, похожей на лапу медведя. Я попыталась сжать пальцы, но не смогла.

– З‑з‑значит, т‑т‑ты не с‑с‑сон, – прошептала я, видя, свою руку на огромной ладони.

Я закрыла глаза, как вдруг открыла их, чувствуя неожиданное прикосновение к своим губам.

Меня щекотала борода. В воздухе кружились снежинки.  Мои замершие губы раздвигали поцелуем, словно выдыхая в них стужу. Мороз пробирал до кости, но губы казались такими мягкими и теплыми.

Вокруг нас поднялась и завертелась серебристая поземка, словно окутывая нас со  всех сторон. Это было настолько красиво и удивительно, что я краем глаза смотрела на нее, поражаясь, как раньше не замечала эту красоту.

Я втягивала эту стужу, чувствуя, словно из меня вырываются последние остатки тепла.

От  стужи внутри вдруг стало невыносимо страшно. В душе поднялась такая буря, что я даже забыла, как дышать. В один из моментов мне показалось, что я сойду с ума от мороза, пробежавшего по коже.

Но потом я поняла…

Под вой метели, под  пение вьюги, на снежном покрывале этот поцелуй вдыхал в меня  жизнь. И я схватилась за нее, жадно ловя чужие губы, из которой сочился холод. Одна моя рука вцепилась в чужую руку, сжала ее изо всех сил, а я подалась вперед, сама раздвигая чужие губы, словно выпрашивая еще капельку жизни.

Казалось, я слышу в поднявшейся метели музыку.  Древнюю, первобытную, похожую на пение шаманов.  Словно тысячи костров вспыхнули посреди заснеженной чащи, согревая и освещая это страшное таинство.

По щекам текли слезы, превращая в хрустальные льдинки. Мои озябшие руки  цеплялись за густой мех чужих одежд, перебирали драгоценные камни. Я жадно ловила ледяное дыхание под  завораживающую песню вьюги.

Мне было так стыдно, так страшно и так … сладко, что я никогда в жизни не забуду это упоительное мгновенье, эту вьюгу, эти яркие звезды зимней ночи и губы, убивающие меня поцелуем.

Это чувство, эти слезы, это бесконечное тепло было таким удивительным, что я перестала соображать. А потом все кончилось. Мир вокруг стал темным, а потом и вовсе исчез. Я провалилась в черную пустоту.

Снилось мне, как за мной по лесу гоняются три медведя, на ходу придумывая рецепты. Я петляла зайцем, как вдруг провалилась в сугроб и увязла в нем по самую шею.

– Ааааа! – закричала я, резко просыпаясь.

Когда я открыла глаза, я поняла. Это был сон. Сон, от которого до сих пор по коже бегали мурашки. Особенно, когда один медведь предложил другому заменить чеснок и укроп на лук и петрушку.

Я на мгновенье открыла глаза и увидела вокруг сплошной лед.

– Показалось, – прошептала я, снова закрывая глаза.

Полежав немного, я снова открыла глаза, замирая от неожиданности. Мой взгляд уставился в белоснежно‑голубоватую изморозь, на ледяные сосульки, которые угрожаще висели надо мной, словно вот‑вот упадут. Я резко села, чувствуя, как по моей щеке  и шее  скользнул, словно погладил, мех.

Осмотревшись по сторонам, я поняла. Я лежала завернутую в чужую шубу. При ярком свете она казалась еще роскошней и красивей, сверкая драгоценной вышивкой и белоснежной меховой оторочкой и опушкой.

Не смотря на лед и снежные узоры мне не было холодно. Скорее, мне было вовсе не холодно.

– Ох, – выдохнула я, откидываясь на подушку. Так, стоп! Погодите!

Я повернулась и стала щупать ее. На ощупь она чем‑то напоминала снег. Я задумчиво щупала ее, глядя на покрывало.

– Не замерзла, уже хорошо! – выдохнула я, скидывая с себя шубу. Комната была огромной, и казалось, сделанной из хрусталя. Даже кровать была  хрустальной. Пол напоминал гололед, поэтому я сразу же схватилась за кровать, чтобы не поскользнуться.

– Это просто сон, – утешала себя , пытаясь маленькими шажочками дойти до зеркала. Что‑то, а зеркало здесь было целым трельяжем!

– Ой, – остановилась я, глядя на себя  в зеркало. Я была бледной – бледной, прямо мраморной. Зато ни одного бугорка, прыщика или шрама!  Прямо, как фарфоровая кукла, на которой кончилась краска.

Я посмотрела на свои руки. Если в прошлый раз я видела покрасневшие и обветренные сосиски, то сейчас пальцы были белыми‑белыми.

– Чудеса, – насторожилась я, осторожно расстегивая промокшую куртку и скидывая ее на пол. Осмотревшись по сторонам, я приподняла сразу два теплых свитера, пытаясь оценить, все ли там в порядке.

– Эм, – задумчиво произнесла я, глядя на такое же белоснежное тело без единого изъяна. Даже шрамик от аппендицита куда‑то делся. Так, а если закатать выше? Или снять вовсе?

– Что ж ты худая‑то такая? Кожа да кости! – послышался знакомый голос, а я резко дернула свитер обратно, делая вид, что всем показалось.

Из зеркала вышел медведь.

– Кто ж тебя так голодом морил? Кто ж тебе есть‑то не давал!  – послышался вздох. А следом за ним появилась волчица.

– Группа в соцсетях: «Как похудеть к лету!», – ответила я, натягивая свитер пониже. Я вспомнила поцелуй и слегка смутилась. Если звери настоящие, то … Я закусила губу, вспоминая красивые глаза и огромную ладонь, сжимающую мою руку.

– Ну как тебе снегуркой – то быть? Чай не человеком! – спросил Буранушка, расхаживая вокруг меня.