Золотая лилия
– Как чего? – переспросил Трей.
– Прости. Латинская шутка.
– Omnia Gallia in tres partes divisa est[1], – произнес бариста.
Я вскинула голову. Мало что способно оторвать меня от кофе – но услышать, как в «Спенсере» цитируют Юлия Цезаря!..
– Говоришь по‑латыни? – спросила я.
– Да, – отозвался бариста. – Кто ж ее не знает.
Трей закатил глаза.
– Всего лишь весь остальной мир, – пробормотал он.
– Предпочитаю классическую, – продолжал бариста. – В смысле – она простенькая по сравнению со средневековой.
– Точно, – согласилась я. – Само собой. Из‑за развала империи и децентрализации правила сменились хаосом.
Парень кивнул, соглашаясь.
– Хотя, если сравнивать с романскими языками, правила приобретают смысл – если рассматривать их как часть более масштабной картины эволюции языка.
– Никогда в жизни, – вмешался в наш разговор Трей, – я не слышал ничего более странного. И ничего более прекрасного. Сидни, это Брэйден. Брэйден, это Сидни.
Трей редко называл меня по имени, поэтому такое обращение показалось мне странным – но его картинное подмигивание выглядело из ряда вон выходящим.
Я пожала Брэйдену руку:
– Приятно познакомиться.
– И мне, – отозвался он. – Ты любишь античность? – Он умолк, задумчиво глядя на меня. – А ты видела «Антония и Клеопатру», которую летом поставили в «Парк‑театре»?
– Нет. Даже не знала о постановке. – Я вдруг почувствовала себя неполноценной, будто я обязана быть в курсе всех культурных новинок Палм‑Спрингса. И добавила, словно извиняясь: – Я переехала сюда всего месяц назад.
– Думаю, они дадут пару представлений в этом сезоне. – Брэйден снова заколебался. – Я бы сходил еще раз, если ты согласишься составить компанию. Только должен предупредить, что спектакль новаторский. Герои в современной одежде.
– Я не против. Новые толкования – именно то, что делает Шекспира вечным.
Слова вырвались у меня машинально. Но я сразу же пришла в себя. Я поняла: в «Спенсере» происходит нечто большее, чем мне казалось изначально. Я восстановила в памяти слова Брэйдена, и они вкупе с расплывшимся в улыбке Треем ниспослали мне озарение. Передо мной – тот самый парень, о котором говорил Трей! Моя «вторая половинка». И он приглашает меня на свидание!!!
– Отличная идея, – сказал Трей. – Вам, ребята, непременно нужно сходить в театр. Можно посвятить этому целый день. Прихватите что‑нибудь перекусить, посидите в библиотеке или где ваша душа пожелает…
Брэйден посмотрел на меня. Его глаза были светло‑карими, почти как у Эдди, но с оттенком зелени. Хотя и не такие яркие, как у Адриана. Такой поразительной радужки изумрудного цвета больше нет ни у кого, кроме самого Адриана. Каштановые волосы Брэйдена на свету отливали золотистым. Стрижка строгая, открывающая скулы. Надо признать, он очень недурен собой.
– У них представления – с четверга по воскресенье, – произнес Брэйден. – На выходных у меня турнир дискуссий… тебе подходит вечер четверга?
– Я… – И я замолчала. Насколько мне известно, на этот день ничего не запланировано. Два раза в неделю я отвозила Джилл в дом Кларенса Донахью, старика‑мороя, у которого был кормилец. Четверг в текущее расписание не попадал, кроме того, формально я не обязана участвовать в экспериментах.
– Конечно, вечер у нее свободен! – вмешался Трей, прежде чем я что‑либо успела сказать. – Верно, Сидни?
– Да, – произнесла я, смерив Трея взглядом. – В четверг я свободна.
Брэйден улыбнулся. Я ответила тем же. Воцарилось напряженное молчание. Похоже, Брэйден не больше моего знал, как действовать дальше. Я сочла бы такое поведение милым, если бы не волновалась насчет собственного нелепого вида. Трей ткнул Брэйдена локтем в бок:
– Эй, сейчас самое время попросить у нее номер телефона!
Тот кивнул, хотя легкого удара и не оценил.
– Конечно. – Он достал из кармана мобильник. – Как надо: Сидни или Сидней? – Трей закатил глаза. – В чем дело? Думаю, правильно «Сидни», но написание имен бывает очень странным, никогда заранее не угадаешь. Я просто хочу записать его верно.
– Я бы и сама поступила точно так же, – поддержала я. И сказала свой номер телефона.
Брэйден поднял голову и снова улыбнулся мне:
– Отлично. С нетерпением буду ждать вечера.
– И я, – отозвалась я, причем совершенно искренне.
Я покинула «Спенсер». Голова шла кругом. У меня свидание. Как такое могло случиться?
Несколько мгновений спустя Трей вылетел из «Спенсера» и вцепился в меня, когда я открывала дверцу машины. На нем еще был фартук ба‑ риста.
– Ну? – живо поинтересовался он. – Я прав или нет?
– Насчет чего? – уточнила я, хотя понимала, о чем речь.
– Насчет того, что Брэйден – твоя вторая половина.
– Я ведь говорила…
– Ну да. Ты не веришь в эту теорию. И все‑таки, – ухмыльнулся Трей, – если парень не подходит тебе идеально, я уже и не знаю, найдется ли кто другой!
– Посмотрим.
Я пристроила кофе мисс Тервиллингер на крышу машины и отпила из своего стакана.
– Кстати, если ему не нравятся современные интерпретации Шекспира, все может разладиться.
Трей изумленно уставился на меня:
– Ты серьезно?
– Нет, – сообщила я. – Шучу. Может быть.
Латте, сделанный Брэйденом, оказался очень хорош. Поэтому я решила применить к парню презумпцию невиновности по поводу Шекспира.
– Кстати, а чего ты суетишься насчет моей личной жизни?
Трей пожал плечами и сунул руки в карманы. На его загорелой коже под солнцем выступили бусинки пота.
[1] «Вся Галлия делится на три части» – цитата из «Записок» Цезаря.
