Золотой век предательства. Тени заезжего балагана
На другой стороне моста Уми заметила большую и тревожно гомонившую толпу. В столь ранний час подобное было редкостью, и потому Уми не стала проходить мимо, а подошла поближе, чтобы послушать, о чём судачили люди. Сан тенью следовал за ней.
– Надо же, совсем ничего не осталось, – покачала головой молодая женщина в тёмном и заношенном кимоно – видимо, служанка.
– А ведь я сюда ходил сколько себя помню, – причитал старик с длинной и тонкой седой бородкой, которая тоскливо развевалась на ветру.
– Что тут случилось? – спросил коренастый мужик, подошедший следом за Уми. – Ни хрена не могу рассмотреть впереди, хоть убейте!
– Да святилище ночью погорело, – печально вздохнув, ответил старик. – Хорошо хоть, не пострадал никто…
– Ну‑ка расходитесь давайте, расходитесь! Нечего тут глазеть! – раздался окрик полицейского. Уми, которая была на полголовы выше остальных, увидела блестящий козырёк его фуражки: полицейский крутил головой во все стороны и размахивал руками, словно разгонял стаю наглых ворон. За спиной полицейского виднелся обугленный остов святилища – как и говорила женщина из толпы, от него и впрямь почти ничего не осталось.
Не дожидаясь, пока резко отхлынувшая от святилища толпа отдавит ей ноги, Уми отошла в сторону. Ей показалось странным, что огонь не перекинулся на раскидистое дерево сакаки, которое росло прямо у стен сгоревшего храма.
Будто кто‑то специально сдерживал огонь и не давал ему двинуться дальше святилища…
– Колдовская работа, – проворчал себе под нос Сан, о присутствии которого Уми напрочь успела забыть – так глубоко она погрузилась в раздумья.
Сделав вид, что поправляет сползший носок, Уми наклонилась к Сану и зашептала:
– Откуда ты знаешь?
– Чую, – коротко ответил Сан и снова сморщился. – Магия у них смердит так, будто ещё по прошлой весне что‑то в кустах сдохло.
Похоже, у Сана с колдунами были какие‑то свои личные счёты, потому как прежде Уми не доводилось слышать, чтобы другие ёкаи говорили о них в подобном тоне.
Как бы то ни было, вся эта история с сожжённым святилищем выглядела странно. Откуда было сильному колдуну взяться в Ганрю, на самых задворках империи? И зачем ему понадобилось сжигать какое‑то крохотное святилище в старом квартале?
Может, в этом замешан колдун из балагана, о котором рассказал Сан?..
Заметив краем глаза какое‑то движение, Уми повернула голову. К ней приближалась невысокая и пухленькая женщина с большой корзиной, которую она повесила на сгиб локтя. Лицо женщины было румяным, как спелая хурма, а непослушные курчавые волосы выбивались из‑под плоской соломенной шляпы.
Женщину эту звали Томо́ко Ёси́да, и она вот уже почти двадцать лет работала в усадьбе Хаяси домоправительницей.
– Ах, Уми, беда‑то какая! – всплеснула руками Томоко.
Из корзинки, накрытой крышкой, на Уми пахнуло рыбным духом – похоже, Томоко как раз возвращалась с рыбного рынка, который был неподалёку.
– Давай помогу, – улыбнулась Уми и протянула руку за корзинкой. Томоко безропотно отдала её, хотя в любой другой день наверняка стала бы артачиться и говорить, что «не пристало господской дочери рыбу с рынка таскать». Похоже, вид сгоревшего святилища и впрямь очень расстроил домоправительницу.
Сан смерил подошедшую женщину напряжённым взглядом, и Уми, покосившись на него, чуть заметно покачала головой. Томоко не могла видеть ёкая, но была одной из немногих, кто знал о способностях Уми. Живя с человеком под одной крышей столько лет, тяжело держать что‑то в секрете.
– Подумать только, я же вчера заходила туда, чтобы переброситься словечком со стариком Кодо́! – принялась тараторить Томоко. – Ты его не знаешь, он каннуси[1] из святилища Поющих Сверчков. Иногда Кодо лично приходил сюда, чтобы присмотреть за святилищем, – так давно оно без хозяина, всё никого туда назначить не могли. Так вот, он сказал мне, что…
Уми довольно быстро потеряла нить рассуждений Томоко. Она то пускалась в пространные объяснения, то, наоборот, едва упомянув о чём‑то, тут же перескакивала на другое. Но вся суть истории Томоко сводилась к тому, что в сгоревшее святилище Речного Покоя только вчера назначили нового каннуси, но вступить в должность он так и не успел. Да и само святилище Томоко было жалко чуть ли не до слёз – оно было одним из самых старых в Ганрю, и, даже если у города найдутся деньги, чтобы отстроить его заново, оно уже никогда не будет таким, как прежде.
Наконец, когда женщины добрались до ворот усадьбы Хаяси, запас красноречия Томоко иссяк. Распрощавшись с Уми в коридоре, домоправительница быстро разулась и поспешила на кухню, где тут же принялась распекать за нерадивость одну из служанок.
Стоило Уми оказаться дома, как зуд на предплечье тут же стих, и до поры она напрочь о нём забыла. Она медленно побрела к себе, на второй этаж усадьбы – старого дома со слегка замшелой черепичной крышей. Всё, чего сейчас хотела Уми, – это проспать мёртвым сном по меньшей мере до обеда.
Но не успела она оказаться на лестнице, как навстречу выскочила девочка лет шести. Чёрные блестящие волосы не доходили ей до подбородка, а от яркого цветочного узора на кимоно рябило в глазах.
– Вернулась, наконец, – проворчала она, смерив Уми недовольным взглядом. Голос у девочки был довольно низким, а манера говорить больше оказалась бы под стать взрослой и умудрённой годами женщине, но никак не ребёнку.
Ничего удивительного в том, однако же, не было. О‑Кин – именно так звали любительницу ярких кимоно, – была не человеческим ребёнком, но дза́сики‑вара́си: домовым духом, охранявшим усадьбу Хаяси и всех его обитателей. О‑Кин очень не любила, когда кто‑то из обитателей усадьбы исчезал из‑под её пригляда надолго. И потому ёкай всякий раз принималась ворчать на Уми, стоило той только показаться после очередной смены в игорном доме.
Но сегодня настроение домового духа оказалось омрачено появлением нежданного гостя, который, учуяв более сильного ёкая, тут же спрятался за Уми.
– Кого это ты притащила в дом О‑Кин? – нахмурилась ёкай и наклонилась, чтобы разглядеть Сана получше. Бедняга чуть не трясся от охватившего его страха, но всё же взгляд О‑Кин выдержал стойко.
– Пф, слабак, – махнула рукой дзасики‑вараси, и напряжение на её хорошеньком, почти что кукольном личике сменилось скукой. – Даже неинтересно.
– Он не для твоего интереса здесь, – устало проговорила Уми. Она обошла вставшую посреди лестницы О‑Кин и поднялась к себе. – Это Сан, и пока он поживёт у нас.
[1] Священнослужитель.
