Ангел-искуситель

Перед выходом она вспомнила, что обещала сообщить Франсуа, как только я вернусь. Я ничего против него не имею, но сейчас же застрянет… Господи, сделай так, чтобы он не ответил сразу же! Фу, не ответил. Пошли, Татьяна, пошли в парк – ты сама о нем заговорила, я всего лишь следую твоим пожеланиям – главное только, чтобы ты об этом не узнала.

В парке я еще раз столкнулся с примером человеческой мудрости – гласящей, что нет в жизни справедливости. Пусть объяснят мне великие и мудрые, почему, когда я приходил сюда в нарушение всех правил, здесь были все условия для активного и здорового отдыха; и почему сейчас, когда я пришел сюда с полным правом, здесь яблоку негде упасть, не говоря уже о том, чтобы ангелу гимнастикой заняться. Именно так – парк был полон людей. Везде. Во всех уголках и на всех дорожках.

И ладно бы еще только людей – там и коллеги мои были. Одного из них я учуял прямо у входа, возле детской площадки – и ускорил шаги. Кто его знает, в каком режиме он работает – сейчас еще остановит, знакомиться начнет, а у меня – честно заработанный выходной. Не хочу! Не буду я работать до понедельника! Татьяна – у меня перед глазами, а она – моя основная работа.

Обойдя весь парк по периметру и не найдя ни одного уединенного местечка (зато встретив еще троих коллег, которые, слава Богу, работали в невидимости и меня определенно не распознали), мы вновь оказались у входа. Я предложил Татьяне посидеть на скамейке (она ведь не такая тренированная, как я), но она тут же возразила мне, что там нам поговорить не дадут. Ага, еще одно «Нет» в ответ на мое «Да»! Запомним‑запомним…

Но затем она предложила мне прогуляться так, как мы делали это, попав в этот парк в первый раз. Вот эта идея мне очень понравилась! Мне очень понравилась мысль повторить все моменты нашей жизни – но уже спокойно, не таясь, без опаски, что меня каждую секунду могут вышвырнуть … в вечность. Я вдруг оглянулся по сторонам. Это она специально молчала до самого входа в парк, чтобы в точности повторить ту прогулку? Я же согласился, что она первой спрашивать будет – зачем меня опять обманом…?

Выяснилось, однако, что она всю дорогу размышляла над решением моих спортивных проблем. И нашла решение. О котором мне говорить не обязательно. Пока я не спрошу. Раза три‑четыре. А она оценит, достаточную ли степень заинтересованности я проявил. И потом ответит. Может быть. Я вежливо поинтересовался, столь ли обязательно считать меня ослом, перед которым нужно полчаса размахивать морковкой, чтобы он ее заметил.

Убедившись в том, что осел все же обратил внимание на оранжевое угощение, она милостиво заметила, что теперь я могу записаться в спортзал. Я напрягся. Это еще что такое? Первая часть слова мне понравилась, но вторая предполагала большое помещение – с еще большим, чем в парке, количеством народа. И вдруг меня осенило – она, наверное, тоже туда давно пойти хотела, но с моей видимостью‑невидимостью до сих пор не могла. Она тут же опровергла мои соображения (опять «Нет»!), сказав, что с удовольствием посидит дома, пока мной тренажеры будут заниматься. Сплавить меня куда подальше? Не успел я появиться? Это так она меня ждала, пока я чудеса изворотливости творил?

Я ненавязчиво напомнил ей, что моя основная работа заключается в том, чтобы хранить ее – а для этого мне нужно хотя бы ее видеть. Она вдруг тихо сказала, что нам все равно придется время от времени расставаться – чтобы на работу ходить. Я молчал, отчаянно соображая. Можно к ней в офис попроситься – особо нервных клиентов утихомиривать. Эту мысль она уничтожила на корню. А может, я вечером работать буду – а она со мной будет к клиентам ездить; мы ее в мои ассистенты определим? Нет, вечером я домой хочу, да и ей после рабочего дня… А может, по выходным…? Черт, ничего в голову не лезет! Я буркнул, что я меня есть еще два месяца, и когда она ответила, что, мол, что‑нибудь придумаем, у меня немного отлегло от сердца. Если она меня один на один с этой проблемой бросит…

Мы медленно пошли к концу парка, и я приступил к своему отчету – где меня держали, где меня расспрашивали, кто расспрашивал, о чем… Я отвечал на ее вопросы довольно неохотно – мне постоянно приходилось помнить о том, что наша терминология (подопечные, нарушение целостности личности, непрямые методы воздействия, риск утечки информации при прямом контакте и прочее) человеческому уху может показаться довольно обидной. Но, вспомнив о своих ответах, я оживился. Мне было приятно сообщить ей, что я – честно и открыто – признал ту огромную роль, которую сыграла она в благополучном исходе моей оплошности. Вот так, в отличие от нее, я умею вслух признавать достоинства других! А то сомневается она…

Когда я добрался до того места в рассказе, где мне предложили повышение, мы добрались до конца парка. Очень хорошо! Теперь моя очередь слушать – и думать заодно, как осторожно подать ей свои размышления над теми двумя предложениями новой работы. С нее станется и в этом усмотреть некие коварные замыслы!

Услышав, что она поначалу устроила ангелу, заменявшему меня, я от души развеселился. Всерьез навредить ему она, конечно, не могла, но попотеть заставила‑таки! Вот‑вот, пусть знает, что есть люди, которым не все равно, кто их хранит; пусть запомнит – и в докладе отметит! – что с Татьяной, кроме меня, никто не справится…

Но она уже перешла к рассказу о двух последующих днях, когда она не только максимально облегчила ему жизнь (Черт бы его побрал!), но и бросила все силы на совершение благородных поступков, надеясь, что они станут теми белыми шарами, которые сдвинут чашу весов в сторону благоприятного решения моей дальнейшей судьбы. Я задумался. А может, она действительно помогла мне; может, ей действительно удалось достучаться как‑то до контрольной комиссии (возможность чего я высмеял – слава Богу, мысленно); может, она действительно смогла дать им понять, что мое место здесь, на земле, рядом с ней? А я хвост веером распустил – чудеса изворотливости он, видишь ли, сотворил… Нет, рядом с такой женщиной действительно можно горы свернуть – она и подвигнет, и поможет незаметно, и выслушает с улыбкой, когда хвастаться начнешь…

Затем она стала рассказывать мне о двух последних днях, когда, смирившись со своим поражением, принялась старательно не забывать меня… У меня горло перехватило. Я ей смирюсь! Навстречу ей, понимаешь, не пошли – и что? И все? Все пропало? А я там, что, подушкой вышитой на диванчике лежал, ждал безропотно, чем закончится схватка титанов? Смирилась она… Я же – вот он, вернулся! И на белом коне, между прочим! И будет она со мной жить долго и счастливо, и умрем мы в один день, и станет она у меня потом ангелом‑хранителем; а я – пока ее готовить будут – подыщу нам на земле семейную пару, которым одновременно ангелы‑хранители понадобятся, и будем мы их вместе хранить, а там… Чем черт не шутит – подвернется случай, материализуемся и будем дружить … семьями.

Я вдруг осознал, что крепко обнимаю ее – посреди бела дня, в этом парке, среди толпы народа … и, честно говоря, мне абсолютно плевать, кто из коллег за этим наблюдает. Все равно ничего сделать не смогут!

Чего нельзя было сказать о Татьяне. Она вдруг начала вырываться – так, словно отбивалась от убийцы‑насильника. Ох, ты … может, я ее придушил … в порыве? М‑да, похоже, был все же некий плюс в защитных рефлексах. Я отпустил ее, не отводя, на всякий случай, далеко руки. Мало ли – вдруг в обморок сейчас хлопнется или бежать кинется… Нет, вроде ни то, ни другое. Руку только почему‑то вперед выставила и смотрит на меня внимательно – похоже, готова выслушать меня.

– Татьяна, выходи за меня замуж, а? – сказал я.

Она отчаянно заморгала (О боже, только не слезы!) и вдруг произнесла тоненьким голоском: – Подожди.

Что? Я даже на шаг от нее отступил. Что подожди? Чего подожди? Сколько ждать можно? Сколько я уже ждал, пока буду иметь право сказать ей это?

Но она уже бормотала что‑то – быстро и невнятно. Но самое главное я все же разобрал – она не может говорить об этом при посторонних. Да кто же против‑то?

– Пошли домой, – с готовностью согласился я.