Ангел-искуситель

О, Господи! Да я сниму завтра эту чертову дверь – ко всем чертям! Нечего мне баррикадироваться от меня – пусть вон шторкой прикрывается, если уж очень хочется. Мне через нее все равно все видно будет. Почти. У меня весьма некстати заработало воображение. А может, взять сейчас и зайти туда – проверить, как там дела? Не исключено, правда, что я тогда эту дверь прямо сегодня сниму – собственной головой. А если чуть приоткрыть ее и одним глазком… В конце концов, это – моя прямейшая обязанность: не спускать с нее глаз. Желательно обоих. Но что‑то подсказало мне, что говорить мы в этом случае будем – долго и подробно – совсем не о том, чего бы мне хотелось. И только после того, как с меня сойдут поставленные ею синяки…

Когда, еще через пятнадцать минут, дверь в ванную чуть приоткрылась, я ринулся к ней в полной уверенности, что мне сейчас придется подхватывать безжизненное тело Татьяны, сумевшее – из последних сил – толкнуть эту дверь в надежде на помощь. Но из двери на меня глянуло ее лицо, сияющее тем самым покоем, которого я так долго сегодня добивался. Ах, она еще и сияет? Она округлила глаза и безмятежно поинтересовалась – а что, собственно, случилось?

От возмущения я даже заикаться начал. Судя по всему, моей сбивчивой тираде о перенесенных треволнениях не удалось донести до нее их глубину. Рассмеявшись, она скорректировала свой вопрос – что, собственно, может с ней случиться в собственной ванне?

Ну, все. Однажды я уже предупреждал ее, что не нужно испытывать мое самообладание. Я был даже рад, что удержался от соблазна проверить, все ли с ней в порядке. Я всегда предпочитал играть по‑честному и не переходить к решительным мерам без предупреждения. Сейчас нужно быстро огласить ноту протеста – а дальше все: извини, дорогая, я предупреждал. Громко и отчетливо (чтобы не говорила потом, что не расслышала) я напомнил ей о своих должностных обязанностях и поставил ее в известность, что отныне считаю себя в полном праве нарушать ее уединение где бы то ни было при малейшем намеке на грозящую ей там опасность.

Слушая меня, она почему‑то расплывалась во все более широкой улыбке. И смотрела на меня. Молча. Опять просто смотрела. Переводя дыхание после своего слегка затянувшегося ультиматума, я вдруг осознал, что меня окружает облако знакомого … яблочного…

Она продолжала смотреть на меня.

Огромными светло‑серыми глазами.

В которых читалось … какое‑то ожидание.

Я притянул к себе этого теплое, пушистое существо…

Так, завтра обо всем поговорим.

…

А она сказала мне все‑таки «Да»!

*****

В воскресенье утром выяснилось, однако, что у Татьяны даже на собственное «Да» «Нет» припасено. Хотя, впрочем, сначала это было не совсем «Нет»; это потом я ее пресловутое «Нет» в «Да» превратил…

Боясь спугнуть удачу, я провел все утро на кухне, занимаясь хозяйством. В целом, похоже, у нас уже сама собой начала устанавливаться традиция: завтрак – мое дело, ужин – ее. Меня это вполне устраивало – все равно я раньше встаю. Я даже ни разу, ни единым глазком в спальню не заглянул – чтобы не сбиться с бодрого настроения покончить сегодня со всеми разговорами (теперь‑то можно и о работе поговорить!), причем исключительно на свежем воздухе.

А может, она сама раньше проснулась … хотел бы я сказать, с радостным ощущением … но нет, скорее, со смутным подозрением, что что‑то изменилось.

Когда она забрела на кухню, сонно жмурясь и кутаясь в халат, я подошел к ней, взял ее лицо в руки и попросил: – Скажи это еще раз.

– Что сказать? – вскинула она на меня удивленные глаза.

– Что ты выйдешь за меня замуж.

– Чего? – Вот сейчас она окончательно проснулась. Глаза забегали из стороны в сторону – точно, ревизию воспоминаний проводит.

– Ты сказала, что выйдешь за меня замуж.

– Я ничего такого не помню, – быстро ответила она.

Вот в этом – вся Татьяна. За других сражаться, хоть с отцами‑архангелами – это ей раз плюнуть; а свою собственную судьбу за гриву ухватить – Боже упаси. Придумывать истории неимоверные, выходы из ситуаций искать немыслимых, проблемы решать, даже для ангела непосильные – это она с дорогой душой; а вот если решение принимать нужно – голову в песок засунет и так и будет стоять, дожидаясь, пока толпа археологов набежит ее откапывать.

Но, с другой стороны, согласитесь, что «Я ничего такого не помню» – явно лучше, чем «Я ничего такого не говорила». Ну, что ж, не помнит – значит, не помнит. Мне нетрудно еще раз спросить. Но только так спросить, чтобы у нее больше никаких отговорок не осталось. Я даже рассмеялся, припомнив свои вчерашние наблюдения. Так, она у нас, как будто, на каждое мое слово неткает?

– Ты хочешь сказать, что я вру? – спросил я.

– Нет, – тут же отозвалась она (Отлично!), – но я думаю, что даже у ангелов в расчет берутся только те слова, которые сказаны в здравом уме и твердой памяти.

– Я абсолютно с тобой согласен, – постарался я усыпить ее бдительность. – А сейчас ты как себя чувствуешь? Никаких расстройств в здравости ума и памяти не ощущаешь?

– Нет. – Она уже почти шипела от возмущения (Просто прекрасно!). – Как ангел‑хранитель, ты можешь быть совершенно за меня спокоен.

– Ты сняла тяжкий груз с моей души, – проникновенно заметил я, готовясь к решительному удару. – Значит, сейчас, отдавая себе полный отчет в своих действиях, ты хочешь отказаться от данного мне вчера обещания выйти за меня замуж?

Следующее «Нет» она уже просто рявкнула. И тут же замолчала, хлопая глазами. Я расхохотался. Вот будет знать, как с психологом бороться! Которого она своими же руками и сотворила. Да еще и назвала Анатолием – что значит: изощренно изобретательный в достижении своей цели!

Вдруг я заметил, что отчаянно хлопающие глаза ее наполняются слезами. Нет. Нет! Только не тяжелая артиллерия! Иначе, всего лишь добившись справедливости, я сам себя начну последним подлецом считать. А она тут же этим и воспользуется.

Я снова подошел к ней, снова взял ее лицо в руки (в случае чего, я сам ей эти слезы вытирать буду, чтобы они мне душу не травили!) и принялся припоминать все те случаи, когда она меня обвела вокруг пальца, заставив делать что‑то против моей воли. Пусть лучше разозлится!

Она опять молча уставилась на меня. Слезы, слава Богу, куда‑то делись, но вместо них в глазах ее появились некие раздумья. Лазейки ищет? Не выйдет! Или… А может… Никуда он, в конце концов, не денется, этот пляж…

– Ты еще помнишь, что у тебя появились новые обязанности, которые нам не мешало бы обсудить? – произнесла она, наконец, надменно вскинув бровь и даже отступив на шаг от меня.

Гм. Ладно, едем на пляж. Я ответил, что – в отличие от нее – помню все, и пригласил ее к столу. Если мы куда‑то едем, то нечего время впустую терять.