Апокалипсис завтра

– Ой, Петрович, родненький, продуло где‑то меня. С утра в лёжку лежу. Аж трясет всего! – артист пустил по щеке скупую слезу и закашлял.

– Слушай, да ты совсем хворый! – Петрович подошёл ближе, потрогал Фоме лоб. – Горячий. Может, тебе Светку‑медичку позвать, а?

– Что ты, что ты, не надо! – оживился больной. – Чего зря человека беспокоить! Простыл просто, отлежусь я с недельку и буду как новенький. Принеси‑ка мне водички лучше, я таблетку выпью…

Петрович сходил на кухню, принёс стакан воды. Фома выпил заранее приготовленную таблетку витаминов.

– Жаль, что ты заболел, Фома. Я уже всё подготовил для ремонта дороги. Думал, завтра мы с тобой начнём. Ну что ж, здоровье важнее. Поправляйся, а я пока попрошу о помощи Ваньку‑тракториста. Всё равно он в отпуске сейчас. А там потом выздоровеешь и присоединишься.

Петрович почесал седую голову, надел картуз и пошёл из комнаты. На пороге его окликнул Фома:

– Дру‑уг… Соседушка… Я тебя только спросить хотел… – Петрович обернулся на зов, остановился. – Слушай‑ка, я чё подумал… А вдруг не разрешат нам дорогу делать самим? Ведь самоуправство это… чистой воды… самоуправство… кхе‑кхе…

– Пусть попробуют запретить, я им покажу кузькину мать! – злобно и решительно отрезал расстроившийся пенсионер. Он повернулся и ушёл. Оставшийся лежать в постели Фома смотрел в потолок и крестился, нашёптывая "Господи! Спаси и сохрани!", хотя в Бога никогда не верил.

Когда за окном опустились сумерки, Фома оделся потеплее и взял для маскировки давнишнюю шляпу, которую не доставал десятки лет. Осторожно приоткрыл скрипнувшую дверь своей избы и скользнул в темноту.

Огородами, продираясь через заросли крапивы, спотыкаясь о земляные комья, потея и чертыхаясь, отмахиваясь от назойливых комаров, пожилой мужчина крупной тенью от луны пробрался к усадьбе председателя колхоза "Верный путь". В большом доме хозяина села ещё горел свет. Пробираясь через задний ход, мимо сараев и клетушек, Фома столкнулся нос к носу с огромным сенбернаром, неожиданно прыгнувшим на него из мрака. Разорвать чужака псу помешала сетка рабица, которой был обтянут его загон. Но от внезапного нападения и оглушающего лая Фома, перепугавшись до смерти, плюхнулся на пятую точку. Не успел он оправиться от страха, как в лицо ему ударил яркий свет. Это десятки электрических фонарей зажглись разом по всей усадьбе председателя. Фома поднялся на ноги, отпрянул от клетки с лающим псом и прошёл внутрь ограды. Там он увидел дорогие массивные бревенчатые постройки с резными ставнями и коньками на крышах. В центре участка был искусственный пруд с мостиком, окружённый молодыми елями. За садом возвышался председательский дом – мощный коттедж в три этажа с балконами, большой террасой, отделанный резной деревянной лепниной. Хлопнула дверь, на монументальном дубовом крыльце появилась фигура хозяина. В руках тот держал ружье.

– Эй, кто там?! Не приближайся, буду стрелять! – прогремел эхом по усадьбе грозный бас.

– Не стреляй, Николай Иваныч! Это Фома Никифоров! – ответило из темноты елей жалобное блеяние.

– Фома?! Какого черта ты здесь забыл?! А если бы я тебя как грабителя пристрелил?! – разозлился председатель. Нежданный ночной гость вырос огромной сгорбленной тенью перед крыльцом. Николай Иваныч заметил странную вещь: Фома – бугай, которому шпалы гнуть зубами, а вот вид у него жалкий.

– Срочное дело, Николай Иваныч! – жалобно проскулил большой маленький человек. – Я подумал, Вы должны срочно узнать об этом…

Председатель недовольно посмотрел на тёмную фигуру, что‑то пробухтел себе под нос, позвал гостя в дом.

Они пришли на кухню. Хозяин коттеджа заварил душистый чай, что было очень кстати: от волнения и испуга Фому бил озноб. Он выпил горячего бодрящего напитка, немного пришёл в себя и осмотрелся. Очевидно, кухня была ручной работы, из дорогих материалов, обставлена бытовой техникой по последнему слову. Фома в очередной раз подивился: хорошо живёт председатель.

Ну а чего бы ему было не жить хорошо?! Дело в том, что Николай Иванович обладал натурой предприимчивой, умел руководить, умел строить бизнес, умел торговать и торговаться, располагал умом хитрым и расчётливым, душой несовестливой и хладнокровной, духом сильным и непреклонным. Во время развала СССР и ухода старого хозяина колхоза он сумел быстро сориентироваться, подговорил друзей и знакомых, чтобы председателем выбрали его. За это Николай Иванович взял их всех в свою схему по выжиманию денег из некогда богатого хозяйства и государства. Заняв в колхозной конторе все должности, они создали чёрную бухгалтерию, и деньги от сбора урожаев потекли в их карманы. Село стало заметно хиреть и разваливаться. Деревенские работяги, увидев копеечную зарплату за тяжелый труд, разделились на две группы: одни уехали в город за лучшей жизнью, вторые – спились. Зато собственное хозяйство Николая Ивановича разительно преобразилось в лучшую сторону. Осуждения местных председатель не боялся. Он знал людей: за спиной они поливают его грязными последними словами, а в лицо будут любезны и коленопреклонённы, уважительно и заискивающе нахваливая. Люди всегда боялись силы и под силой этой прогибались, руку властную целовали.

И сейчас, сидя в дорогом длинном халате, 50‑летний грузный сытый и холеный мужчина с большой плешью, казался гостю фигурой властной и гордой. Из богатой украшениями шкатулки хозяин дома вынул дорогую кубинскую сигару, закурил. Фома пресмыкаясь смотрел на властителя.

– Давай, говори, с чем пришел… – так же грозно, но негромко пробасил председатель. Видимо, боялся разбудить домочадцев. Никифоров догадался об этом и полушёпотом поведал свою тайну:

– Николай Иваныч, я считал своим долгом Вас предупредить, что с моим соседом Петровичем творится неладное. Он вдруг возомнил себя спасителем деревни и решил самостоятельно её, так сказать, поднять из руин. Где‑то у нас он, понимаете ли, развалины увидел! Ну, старый идиот, маразматик, ну что с него взять?! Я вот лично никакого загнивания и заваливания нашего села не наблюдаю! Под Вашим личным руководством деревня только краше становится год от года, Николай Иваныч! ("Хорошо подлизал", – подумал Фома). Так вот, я, грешным делом, думал, что эта старая ересь похарахорится да и угомонится, как у нас всегда бывает. Но на следующий день гляжу, Петрович‑то наш и впрямь спятил на старости лет! Пригнал из района каток, привёз материалы… Дорогу он решил сам отремонтировать, представляете! Без Вашего, значить, разрешения. Да было бы там чего ремонтировать, дороги‑то у нас справные, Вы‑то уж следите за тем… ("Второй раз удалось подлизать", – счастливо подумал Фома). Так вот, Николай Иваныч, пытался я с пеньком седым поговорить, повернуть его вспять, значить… А он всё одно! Глазьями сумасшедшими вращает, и слышать ничего не хочет! Я, говорит, восстановление родного села с дороги начну! Я ему, дураку, твержу: самоуправство это! А ему хоть в лоб, хоть по лбу. Непрошибаемый, что энтот, как его… Тайсон!…

Председатель нахмурился. Злобно затушил сигару. Фома захлопал глазами, почуял неладное.

– Так значит, ты ко мне за этим среди ночи вломился как варнак?! Надо было всё‑таки тебя из ружьишка‑то пригвоздить… Ты, значит, Фома Никифоров, дураком несведущим меня считаешь?! Думаешь, наверное, что Николай Иваныч высоким забором от села отгородился и знать ничего не знает, что в его хозяйстве происходит?! – гость выпучил глаза и сжался под гневом хозяина. – Про безумства Петровича мне доложили ещё с утра, верные мне люди. А ты пошёл вон! Убирайся, чтобы духу твоего не было здесь! И запомни: я за всеми вами слежу и всё знаю! А в следующий раз так заявишься – накормлю дробью с двух стволов! Пшёл вон, червяк! – уже кричал вслед мгновенно подобравшемуся Фоме разгневанный председатель.