LIB.SU: ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Демоверсия

Влад обернулся и ударил Олега. Потом как‑то дико огляделся, попятился, неслышно шевеля губами, и вышел из комнаты.

Аня убрала от лица руки. Ощупала шею. Открыла глаза. Над ней стояли люди, а она сидела в углу в одних трусах.

Она провела ладонью по голове, собирая вырванные волосы и глядя на проем, в котором исчез Влад, и почему‑то вспоминала поездку, которая была давно‑давно, в прошлой жизни. Как они ехали в Подмосковье на автобусе. Была весна. Приехали они уже глубокой ночью, стояли на остановке и курили, и вдруг Аня почувствовала, как что‑то упало ей на ухо. Она отпрянула, испугавшись, и увидела мелькнувшего перед носом большого жука. Аня огляделась. Кругом были жуки. Они кружили в свете фонарей и громко жужжали. Летали как безумные: сталкивались друг с другом, и жужжали, очень громко жужжали. В воздухе стоял гул.

– Майские жуки, – сказал Влад. – Хрущи.

Аня снова вздрогнула: один из жуков запутался в ее волосах.

– А‑а‑а, сними его с меня!

Влад рассмеялся, взял жука и выпустил его в круг фонарного света.

Когда‑то он спасал ее даже от жуков. Но это было так давно… Когда, а главное – почему это изменилось?

Аня сняла с головы еще один вырванный клок, потом встала, взяла простыню, укрылась и легла. Щелкнул выключатель. Аня лежала, глядя в темноту.

Вошел Влад. Лег рядом.

«Спи с ним. Умирай с ним»[1].

 

– 7–

 

– Причешешь меня?

Ян останавливает взгляд на ее лице и какое‑то время смотрит. Странно смотрит, и Аня не понимает, что конкретно он рассматривает в данный момент. Сам взгляд длится долю секунды и направлен на лицо, но охватывает одновременно все тело, словно под кожей пролегает сеть электрических диодов, подсоединенных к ней невидимыми проводами. И по одной зажигается каждая из миллиарда лампочек – то в зрачке, то на крыльях носа, то на еле заметной родинке у виска. Диоды бегут быстро и, подверженные цепной реакции, больше уже не гаснут, не умирают, а будто включают все ее лицо, автоматически подключая волосы, шею, все тело – поочередно и целостно одновременно.

Аня успевает лишь растерянно поднять брови и перевести дыхание. Она не раз уже пробовала, но никогда не могла поймать этот взгляд. Не получается, и она чувствует себя восторженно и глупо, словно школьница, наблюдающая за химическими опытами.

Он берет из ее рук расческу, расфокусированно видит рисунок на деревянной ручке и отделяет от волос Ани небольшую прядь. Аня закрывает глаза и слегка наклоняет голову назад. Он причесывает ее очень долго, будто эта прядь длиннее самой себя в сорок раз. Глаза Ани закрыты, а прядь длится и длится.

Когда одна прядь кончается, он берет другую, третью – и сплетает их в косичку.

Аня подходит к зеркалу, улыбается.

– Это идеальная прическа.

Она прикалывает косичку к виску заколкой, придирчиво смотрит.

– Заплети мне такую же с другой стороны.

Ян бросает испуганный взгляд на часы, потом переводит его на Аню. От этого она тоже пугается, и Ян говорит:

– Щядай. Здонже[2].

Он плетет еще одну косичку, на этот раз торопливо, и выходит не так ровно.

– Ты дочек сам заплетаешь?

– Звыкле[3].

– Знаешь, – говорит Аня, – когда родилась Ида, я сначала шутила, что Бог послал мне вторую дочку в наказание за то, что я так и не научилась плести косички с первой.

– Дети не бывают в наказание.

– Конечно. Я знаю.

Аня смотрит в зеркало, симметрично прикалывает вторую косичку. Косичка уже немного другая. И сама Аня уже немного другая, другая расческа лежит на подоконнике, и только ее сумка для путешествий, стоящая в углу и напоминающая о временности и быстротечности всего, – та же самая. Черная.

 

* * *

 

На самом деле, в глубине души Аня понимала, когда в ней появилась трещина. Это произошло не на свадьбе друзей, где Влад схватил ее за волосы, накануне их развода – гораздо раньше. И не тогда, когда Аня ушла из стеклорезки и открыла первую мастерскую (которая и на мастерскую‑то похожа не была – так, подвальчик пять на пять) – намного, намного раньше. Но осознает она это потом, когда сделает дома ремонт и найдет новое рабочее помещение с большими окнами. Когда встретит Яна. И начнет разделять все события своей жизни на «до» и «после» и сравнивать, сравнивать и вспоминать. Это Ян принес ей музыку, и музыка обнаружила трещину где‑то во внутренней темноте. Музыка размывала еле сомкнувшиеся стенки старого пореза и именно поэтому причиняла такую боль: все действительно началось с музыки.

Началось и вдруг оборвалось вместе с нею – резко, как отломившийся кончик лезвия макетного ножа. Так резко, что Аня не уловила эту связь. Долгое время она думала, что главную трещину запустили события четырехлетней давности – времени ухода из стеклорезки, открытия подвальчика и цепочки дальнейших происшествий.

– Попробуй еще раз. Смотри.

Аня взяла ленту и показала снова.

– Видишь? Изгиб должен быть плавным и мягким. Старайся сразу же делать ровно, иначе замучаешься потом ровнять.

– Да я так же вроде делаю, – психовала Маша.

– Ничего, все получится. Потренируйся еще. Как говорила моя бабушка, в любом деле первые тридцать лет сложно.

– Ха, звучит обнадеживающе.

Маша улыбнулась. Аня оставила ее ковыряться с образцом, а сама вернулась к лампе.


[1] Эрнест Хемингуэй, «По ком звонит колокол».

 

[2] Садись. Успею (польск.).

 

[3] Зачастую (польск.).

 

TOC