Долгая жизнь камикадзе

Она давно не приезжала, не была в небольшой прокуренной комнате с самодельными книжными стеллажами, скрывающими дешевые розовые обои. Склонив к страницам длинный, острый нос, отец сидел за полированным столом в чистеньком свитере, так искусно заштопанном, что не выглядел изношенным; Женя не помнила, чтобы отец когда‑нибудь сшил костюм на заказ, шевиотовая сине‑черная пара из «Москвошвеи» уже в своем названии таила что‑то безнадежно‑советское. Сидел, обложившись журналами (он их заботливо переплетал), видно, обдумывал письмецо какому‑нибудь автору. Получая иногда ответы, он неизменно хвастался, вертя бумажный листок в сухих птичьих пальцах. Читатель‑библиоман, уйдя на пенсию, он мог полностью предаться этому удовольствию, прерываемому лишь ночными дежурствами на прежней работе, где он теперь сторожил, свернувшись калачиком на стульях, ибо дивана в проходной не было.

Женя присела в старенькое кресло, собственноручно обитое отцом.

– Как же это произошло? С Тамарой? Как же матушка отправилась в мир иной? – спросил, уставившись на Женю бесцветными нестареющими глазами. Но было видно, любопытство распирает его.

– Тромб попал в легкое. Наверное, и понять не успела.

«Как сказать ему, что у всех у нас билет только в один конец и оттуда никому не вернуться… Он только наморщит свой гоголевский нос, дескать, это не значит, что ей можно было так относиться к нам, близким людям».

– Ну, все мы смертны, – фальшиво произнес отец. – Помянем, как говорится…

Взвил подвижное тело, потянулся к буфету, задравшаяся штанина обнажила родимое пятно повыше щиколотки – очертание Ямайки… – когда‑то улыбалась Женя. Он извлек из‑за стекла матовый графин и стопки. Тут только Женя заметила аккуратно, как в магазине, нарезанный сыр, колбаску на тарелках с цветочками, батон в хлебнице.

– Я пить не буду. Еще не похоронили…

– Дело твое.

Он опрокинул стопку, но к закуске не притронулся, затянулся папиросой.

– Но что‑то у нее осталось, не могло не скопиться за столько лет? И кому это теперь? – спросил с очевидной провокацией.

Они сидели вдвоем под желтой тыквой абажура, но вездесущая мачеха присутствовала третьей, всё‑то они с ней обсудили, пока Женя ехала.

– Вклад она завещала соседке, Клавдии, кажется. Ты ее не знаешь.

– Вот пусть соседка и хоронит, – он ткнул костлявым пальцем в Женю, – раз не дочери, и не занимайся этим, слышишь? Она тебе чужой человек, посторонний. Сколько она всякого натворила? Забыла? – распалял себя отец.

– Как к родителям твоего мужа, Димки, ходила! Как тебя полоскала…

– Завидовала нам. Все равно развелись. Чего уж теперь?

– Тебе скоро сорок, – менторствовал отец, – а ума, смотрю, как не было, так и нет.

– Что ж, ты ей и мертвой простить не можешь? Забыть? – вышла из себя Женя. «Вот и чти отца своего… Анатолия Алексеевича…» – Не одно же плохое у вас было?

Обычная стычка разрасталась в ссору, не предвещая ничего хорошего. Ее набухшие, покрасневшие глаза уперлись в книжные полки. «Все, наверное, прочел, и не по одному разу. Не в коня корм!»

– Да, не забуду никогда! Не смогу простить, – яростно кричал отец, наливая новую стопку. – Как она меня выгнала, вместе с твоей бабкой. В партком ко мне бегала, дуреха… Ты хоть понимаешь, что такое остаться без прописки?

«И так всегда, одно и то же. Вот она, мутная лава памяти».

Женя выбралась из‑за стола, пошатываясь, прошла к двери. «Что еще? Какие взаимные обиды они выльют друг на друга?»

– Ты словно не моя дочь! – зло говорил отец, что звучало смешно при их почти фотографическом сходстве. – Башка у тебя повернута.

В коридоре, на вешалке Женя нащупала свою спортивную куртку, а под ней воронью шубейку мачехи. Она бы не полезла тучной Тамаре, ее матери. «Мать‑и‑мачеха – некрасивые цветки, неуклюжее, растопыренное растение».

– Позвони, когда хоронить будешь, – услышала она за спиной отцовский голос, пустой, тусклый, как треснувший воздушный шарик. – Сходи на Балчуг, узнай – какой соседке завещано, как и что, не будь фефелой.

«Ну да, посещение Балчуга, этого пролетарского Балыка».

– Как ты себе это представляешь? Я даже справку не выписала, – добавила, помедлив, Женя.

– Да? – довольно усмехнулся отец.

– Тамара еще в морге лежит. Неудобно.

«Что ему говорить, что каждый получает билет только в один конец».

– А где ей быть? Скажите, неудобно…

Отец вышел проводить ее до двери.

– Помни, что я тебе сказал. – Он погрозил ей пальцем, как ребенку. – Пусть соседи гребаные раскошелятся. – Досадливо махнул рукой. – Эх, мало тебя жизнь била…

«Это ее‑то мало била? Живого места нет». Женя вышла из подъезда, окунулась в густеющий зимний сумрак, синевато отливающий сталью. «Зачем пришла, на что рассчитывала? На какое понимание, сострадание? Если у него вообще отсутствует этот орган. Одно фразерство!

«Трюмы детства, полные слез… они выпадают крупными кристаллами на стенах неотапливаемой уборной в деревянном флигеле, кажется, прирастают крупными льдышками к разбитым ступеням. Снежная королева из сказки и снеговик с дырявым ведром на голове, с детской молочной бутылочкой вместо носа – чем не пара? Подумаешь, маргинальный брак!»

Мчатся тучи, вьются тучи… Химеры воздуха лепили, вызволяли из своих глубин щетинистых, ущербных существ, и слышалось – мелкий рогатый поскуливал в промерзшей щели, глядя на Божье облако, подбитое атласным светом: «Ты же сам меня таким сделал, я – падший ангел!» – зная, что не по чину ему, что хвост и уши оторвут в его Подзаборной.

 

3

 

Дед Москвичок сидел на своем ящике неподалеку от стекляшки метро. «Странно, – подумала Женя. – Я же видела его совсем в другом месте, как же он перемещается? Вместе с ящиком?» Ладошка в дырявой рукавице тянулась в темноту, словно просила на пиво или покурить‑подурить. Так и сидел, осыпаемый метелью. «Ах вы, куколки, козочки мои», – сказал бы он про пухлые снежинки, если бы не был молчуном, не привык держать язык за зубами, так, на всякий случай.

Дед Москвичок держал в памяти многое, и это было его тайной, о чем и понятия не имели, те, другие, вокруг него, потому что однажды открылся для него некий коридор.