ДОМ 2121
Жак, направился к машине. В ночной тишине был слышен скрип влажной густой травы, попираемой ходовыми сферами лимузинов. Включив слабую подсветку, они разворачивались на месте и воровато уползали в темноту. Угрюмые жирные жуки. Через пару минут Жак остался совсем один в темноте. Он подошёл к авто и прислонился к крылу. Особняк в отдалении плавно тушил огни. Вблизи него по‑прежнему не было ни одной живой души. Ещё немного и свет совсем погас. Стало темно и тихо. Он вспомнил детство в маленьком городке на севере Франции. Временами мальчишками они уходили ночью за пределы жилых кварталов и пропадали до зари. Шататься по окрестностям его научил дед украдкой от родителей. А потом Жак подбил на это своих приятелей. Он выбирал тёплые лунные ночи. Все дружки по обыкновению закрывались в своих комнатах, оттуда доносилось жужжание игровых симуляционных капсул. Родители стучали в двери со словами «пора спать», слышали в ответ стандартное «ещё полчасика» и возвращались к своим вечерним шоу, новостям – дремать в объятиях массажных кресел перед стерео театрами. А шайка мелкого Жака уходила в рейд. Странно, но за всё время их ни разу не поймали родители. Хотя сами они пару раз влипали в истории. То наткнулись на бродяг, говоривших на незнакомом языке, то повстречали кочующих компрачикос[1] – в то время они снова вернулись в Европу. Оба раза их спасал патруль, от которого тоже приходилось уносить ноги.
Жак вспоминал те времена с ностальгией. Как вспоминает любой, чьё детство было счастливым и полным открытий. И только две мысли страшили его. Что могло быть с ними, с наивными мальчишками, в лапах похитителей детей, если б не гражданский патруль, и каким было бы его детство, если бы старый добродушный авантюрист – его дед, не научил рыскать ночами в окрестностях. До того, как он открыл ночной мир для себя и компании, в его сознании друзья были наброском карандаша, размытым ассорти из лиц, виденных на днях рождения друг друга, ещё каких‑то праздниках и образами из симуляций, где каждый выбирал себе внешность, странную и страшную, голос, манеру общения, которые ничего общего с настоящими его друзьями не имели. Они проводили дни и вечера напролет в своих дешёвых капсулах симуляций, встречались в виде оцифрованных уродливых персонажей в бесконечных играх.
Их было пятеро. Если бы не дед, Жак никогда не знал бы, кто из его шайки быстрее бегает, кто легко и не задумываясь, в темноте находит лучший путь между амбаров и заброшенных ферм, кто как натуральная обезьяна молниеносно взбирается на деревья, кто может схватить дохлую крысу голыми руками, без тени брезгливости, и запустить в любого из них, весело гогоча, кто начитанный маменькин сынок и знает всё о созвездиях и планетах. Сколько часов они просиживали, глядя на звёзды, не счесть визгов и смешков от падений и ссадин, заработанных в подворотнях их маленького старого городка, которые потом неделями приходилось скрывать от заботливых мамаш. И каждый в его пятёрке сделал не меньше открытий, чем он сам. И никто из их сверстников не понимал, и при всём желании не смог бы понять, как так вышло, что эти пятеро держались друг за дружку всю юность и ещё в младших классах, пока школы не упразднили совсем они не спускали никому, даже старшеклассникам, ни единой попытки обидеть кого‑то из шайки. И позднее, когда они выросли и иногда встречались, им всегда было, что вспомнить. Дальнейшая жизнь не дала никому из них и малой толики тех подростковых впечатлений.
Жак достал из салона бутылку коньяка и пачку Кирилловых сигарет. Ему захотелось оказаться в маленьком городке, войти в гостиную, услышать скрип половиц и посидеть в любимом дедовом кресле.
Он вызвал шефа и отчитался, – чадо на пути в Сектор. Потом уселся на теплый капот Роллса, отхлебнул из бутылки и затянулся сладковатым эйфом. Сегодня он уже никому не был нужен.
Гравиджет за секунды набрал десять километров. На Кирилла накатила дурнота и быстро отступила, когда аппарат лег на курс и пошёл горизонтально. Кресло обняло его, будто извиняясь за бестактность, по‑военному стремительного старта. Бронированная капсула имела небольшие иллюминаторы по обеим сторонам, но в них было видно лишь внутренности джета в тусклом зеленом свете. Включился интерком. Пилот что‑то напевал себе под нос, прервав куплет, сказал, что лететь менее часа и продолжил с того же места. Кирилл раздраженно отключил интерком, моргнул несколько раз и погрузился в дремоту, согреваясь после прогулки.
Глава 9
День закончился. Кирилл летел в Сектор, Монседам так и не нашла времени для беседы в своём плотном графике, Аслан затаился – за ним присматривали.
Сергею не повезло с партнерами по игре. Что поделать. Но пока всё шло хорошо.
Эмма сегодня не оставляла его ни на минуту, постоянно порхала где‑то рядом. Демонстрировала привязанность, и всё же он не доверял ей. Слишком молода и честолюбива. И она, и Этьен – безупречны внешне, испорчены внутри. Они преданы не одному хозяину. Несомненно, Эмма работает на Ноэль. Оставалось неясным: как давно. Было заметно даже сходство в манере держаться. Вероятно, с Ноэль их связывает не только служба, учитывая плотоядность Монседам.
Сейчас они вышли в римский сад на берегу. Сергей потягивал коньяк, Эмма – розовое вино. Он взглянул на утончённые черты помощницы. Определённо она была не на своём месте в роли его секретаря.
Эмма уловила его задумчивость.
– О чём ты думаешь?
– Просто трудный день. Смотрю на тебя и хочу отвлечься.
– Отношения с Асланом испорчены окончательно?
– Это произошло не сегодня. Думаю, ты достаточно наблюдательна, чтобы это уловить.
Эмма и Этьен. Они оба ласково и предупредительно вились у ног, как два хорька с красивой блестящей шерстью, хищные, юркие, ждущие кормёжки.
[1] Компрачи́кос или компрапеке́ньос – термин, которым Виктор Гюго в романе «Человек, который смеётся» окрестил преступное сообщество торговцев детьми. Компрачикос в Европе XVII–XVIII веков покупали детей, умышленно уродовали их внешность, а затем перепродавали как шутов, акробатов, придворных карликов. Иногда упоминается, что бандам компрачикос покровительствовали некоторые европейские монархи. Петр I считался любителем подобных феноменов, что подтверждает собранная в Кунсткамере коллекция. Постыдный факт европейской истории время от времени подвергается сомнению.
Конец ознакомительного фрагмента
