К-9: Право на счастье
– Иди в душ! – отмахнулся Джей. – Все с тобой так! Говорю же, ты не единственный, кто в подобное влип. Бывает. Ничего страшного. Да и, – Джей запнулся, вытащил из кармана черную тряпочку и отдал Хауку, – вот. Носи, можешь не снимать даже в душе. Ткань защитит чип, пока тот не затянется, снимет зуд. Даже саднить не будет. Но дольше месяца носить не советую.
– Ага…
Хаук поймал тряпочку, оказавшуюся напульсником из интересного материала: цельный, без всяких швов, он буквально перетекал от формы к форме. Запястье действительно саднило и чесалось. Бинты куда‑то делись, хотя Джей, кажется, говорил, что придется идти в ту комнату снова, чтобы их сняли. Плоский ромбик чипа выделялся на коже темным пятном с застывшим в центре кровавым кристалликом. С трудом подавив в себе желание отковырнуть лишнюю в организме деталь, Хаук натянул на запястье прохладную ткань. Зуд мгновенно ушел. Приятный холодок растекся по руке до локтя, но движениям не мешал, а пальцы не потеряли чувствительность.
– Круто!
Хаук еще раз провел пальцами по приятному на ощупь материалу, севшему на руку второй кожей. Хотел было спросить, что это и откуда, но снова наткнулся на потемневший взгляд учителя. Слишком похожий на тот, с каким Джей входил в город. И вместо вопроса с языка неуверенно сорвалось:
– Ну я это… В душ? Ты точно?..
Взгляд Джея стал жестче, и заканчивать вопрос Хаук не стал. Зачем? Он уже достаточно хорошо знал учителя, чтобы понимать – при чужих тот не скажет ни слова, даже если действительно чем‑то расстроен.
Горячая вода и простое больничное мыло показались истинным счастьем. Липкая дрянь не желала отмываться, скрести пришлось довольно долго, прямо сказать от души: ногти оставляли на коже красные следы, горячая вода – почти кипяток – добавляла эффекта, и через полчаса Хаук вылез из ванной густого розового оттенка с ног до головы. В красных разводах для пущего эффекта: где‑то перестарался, вышло почти до крови.
Зато чувствовал себя чистым, как новорожденный.
Джей только усмехнулся, увидев ученика, сдержал какую‑то колкость и по‑простому кивнул на сложенную в углу одежду. Взгляд его уже потеплел, как будто стал прежним. Исчезла из него та странная «странность», и Хаук списал все на обычное беспокойство.
Через какие‑то полчаса, которые понадобились, чтобы дождаться чего‑то там от врачей и подписать еще ряд документов, Хаук с Джеем снова вышли на главную площадь. В это время здесь было тихо. Раннее утро жители Мидори встречали либо работой на своих крохотных участках, либо здоровым крепким сном. Джей на ходу говорил, что многочисленные лавки и магазинчики сейчас закрыты, рынок не работает и праздно шатающимся идиотам вкупе с ораторами староверцев взяться просто неоткуда.
Пустая главная площадь казалась мертвее пустыни за куполом. Навевала своей стерильностью какую‑то неясную жуть. Даже порхающие над клумбами бабочки – Хаук уже знал, как зовут этих красивейших насекомых – не спасали от стеклянного холода и запустения.
В итоге площадь, не сговариваясь, прошли быстро, молча и без задержек. Но, к удивлению Хаука, Джей замер у выхода, качнул головой и свернул вовсе не на ту улочку, которой они шли от дома Дэриэна Райса.
Молчание изменилось. Хаук чувствовал, что что‑то снова не так. Неясная тревога давила на грудь, мешала нормально дышать; беспокойство росло, загоняло в голову самые невероятные мысли.
– Так ты скажешь, в чем дело? – не выдержал Хаук и зачем‑то добавил: – Джерри?
– Еще раз так назовешь – выбью все зубы. Исключительно в воспитательных целях. Ясно?
– Ага. И все же?
– Не твое дело, – огрызнулся Джей, но вдруг осекся. Выдохнул. Продолжил гораздо мягче: – Ну… Не лезь, ладно? Это мое, и я справлюсь. Постоишь где‑то в сторонке…
– Да неужели? Знаешь, меня не радует роль тупого болванчика‑наблюдателя.
– Хорошо.
Джей остановился, огляделся и уверенно развернулся к только что пройденному повороту.
– Куда теперь‑то?! – чуть не взвыл Хаук.
– Домой, к Дэрри. Вряд ли ты помнишь дорогу.
– А сейчас мы куда шли?
– Туда же.
– Так почему не пойти как шли?!
Хаук терял терпение, понимал, что что‑то упускает или уже упустил. Конечно, роль «болванчика‑наблюдателя» не радовала, но почему‑то была важна Джею. Не просто же так он сейчас остановился. Замялся. Мелькнула мысль, что учитель хочет о чем‑то попросить и просто не знает, как именно.
– Ладно. Постою в сторонке, – буркнул Хаук, так и не дождавшись ответа. Уши почему‑то горели, будто он согласился подглядывать или шпионить. Раздражение только росло: не понимать происходящее Хауку уже надоело. Теперь, когда все его проблемы были решены и Джей так открыто показал «личное место под солнцем», характер взял свое. Новое перестало быть таким уж новым. Страх остаться одному и тыкаться, куда приткнется, исчез. Многие детские переживания сгорели там, в белой комнате, полной пронзительным светом.
Зато с их уходом Хаук научился видеть чужие.
И сейчас старательно боролся с собственным раздражением вовсе не потому, что опасался получить по шее или нарваться на неприятности.
– Веди, куда мы там шли. Можешь даже нарисовать крестик, где мне надо стоять заглушкой.
Джей смотрел на него долго. Слишком долго. Хаук прикусил язык, осознав вдруг, что, мягко сказать, переборщил с цинизмом, и думал, как теперь извиняться. Не стоило сейчас огрызаться. Не стоило и язвить. Да и вообще его поведение с того момента, как они вошли в Мидори, учителю вряд ли по нраву.
Но Джей качнулся в сторону, потом словно бы передумал, кажется, договорился с собой и пошел вперед: сейчас его не хватило даже на ответ или злость. Зато у совести от молчания только проснулся аппетит. Хаук шел за учителем, а её мелкие бритвенно‑острые зубки раздирали мысли, грызли изнутри. Но как сгладить момент – теперь безвозвратно упущенный – увы, он не знал.
Прямая дорога вела мимо разномастных домов. Большая их часть была погружена в утреннюю сонную тишину, но в ней уже раздавался приветственный звон дверных колокольчиков. В воздухе висел запах хлеба: пекарня Дэрри точно была не единственной в городе. Но вот улочка вильнула и вывела к двум небольшим домикам, за которыми открывалась торговая площадь, только‑только начавшая обрастать палатками и витринами.
Джей все сбавлял шаг, будто пытался не то узнать место, не то что‑то найти. С сомнением посмотрел на ограду ближайшего дома – необычно высокую для этих мест, и вдруг качнулся в сторону от резко вынырнувших сквозь прутья рук. Хаук сам отшатнулся от неожиданности. И только теперь заметил, что в кустах за оградой кто‑то сидел. Кажется… женщина?
