Клуб одиноких сердец инженера Гарина

И в основе всех этих литературных произведений почти всегда находились те или иные научные открытия и научно‑фантастические изобретения. Тематика сюжетов вращалась вокруг Х‑лучей, затерянных миров, встреч с жителями других планет, первых роботов, ядерной энергии и т. д. Они представляли для поклонников фантастической литературы обширное поле для приятных воспоминаний о прочитанном, яростных обсуждений с коллегами и друзьями сюжетов книг и вероятных мыслей автора. Очень быстро в сознании читающей публики сложился стереотип, что то, где говорится о науке и новых открытиях, нужно причислять к НФ. По большому счету, само выражение «научно‑фантастические изобретения» попахивает оксюмороном – ведь почти вся научная фантастика и основана как раз на изобретениях и открытиях.

Научная фантастика в целом стала основным локомотивом развития фантастической литературы в начале‑середине ХХ века. Почти полвека она главенствовала в романах, повестях и рассказах сотен авторов всех континентов. Лишь к третьей половине столетия её начали теснить другие направления, тогда только начинающие формироваться на основе НФ. Новая волна фантастической литературы стала предлагать массовому читателю фэнтези, социальную фантастику, киберпанк, позже – паропанк. И даже такие книги, которые очень трудно причислить к какому‑либо жанру, ярким представителем чего был Филип Дик, а также отчасти Рэй Брэдбери и Харлан Эллисон. Древо фантастики во всем своем жанровом многообразии разрослось, к началу XXI века его корни опутали и так называемый мэйнстрим, а вот «чистая» научная фантастика уже не столь сильно стала волновать души покупателей, посетителей библиотек и книголюбов, ищущих тексты в Интернете. Но почему так много сейчас переиздается НФ‑литературы полувековой и вековой давности, почему давние научно‑фантастические изобретения до сих пор влекут нас, почему нам так хочется, чтобы Аэлита и инженер Лось все же встретилась, чтобы земля Санникова не пропадала, а Гриффин открыл секрет своего невидимого препарата?

Не потому ли, что, как выразился однажды ученый и фантаст Айзек Азимов: «Фантастика – живая ветвь искусства». Живая!

P. S. А все‑таки очень жаль, что всего прочитать невозможно…

 

 

Клубные истории

 

Валерий Гаевский

Монада

 

«С этого надо было начинать… Да, элементарно с этого, Саша! Какой ты, к чёрту, физик‑технолог, если забыл о простой передаче импульса и нагородил целый огород лишних фильтров… Нейроны работают в мозге так же, как цепи твоей схемы, они усиливают один другого, а в синапсы они сбрасывают своё ключевое напряжение, предъявляют что‑то вроде пароля для входа в систему, коммуникатор… Надо привести это в соответствие и перестроить схему считывания импульсов…»

Мысль, наполняя словно бы отсутствующий взгляд, скользила по периферийным блокам установки, похожей на огромную бабочку – многослойный сканер‑скафандр, где каждый слой работал на своей модуляционной частоте, улавливающей тончайшие мозговые от альфы до лямбды ритмы. Картинка ни с чем не сравнимой интерференции этих ритмов выводилась на экран компьютера… Программа обработки и чёткой цифровой идентификации барахлила, визуальные картинки больше напоминали сюрреалистическую мазню сбрендившего художника, нежели что‑то вменяемо‑объяснимое… И уже закончились добровольцы в институте. Никто не хотел лезть в кокон. И всё из‑за одного случая… Инженер‑технолог Валентин Булатов (и фамилия‑то какая!), редкоземельщик, из отдела экспериментальных сплавов, тихоня, после пребывания в скафандре разгромил дорогостоящее оборудование, вывел из строя электронный микроскоп, закрылся в лаборатории, напустил какой‑то газ и чуть не сыграл в заупокойную. Откачали его, конечно, освидетельствовали, признали нормальным, обложили подписками, но из НИИ уволили. Где он теперь? Ветер ищет…

Мысль скользнула на тёмное, полузакрытое жалюзями окно… Уже и ночь, пожалуй. Луна на ущербе. В последней четверти… Правильно, наверное, говорит всякий суеверный народ, что на ущербе луны дела из рук вон плохо идут и даже в парикмахерскую ходить не стоит… А вот лето кончается. Фея решила больше не донимать его уговорами выманить у начальства недельный отпуск и приехать к ней на карельские озёра, взять лодку напрокат, поплавать, понаслаждаться сосновыми лесами по живописным брегам… Где‑то она сейчас там засела в финском коттеджике и пишет, пытается продолжать писать свой фэнтезийный роман, в котором он выведен другом‑любовником её героини. Всё как в реальности. Но в реальности луна на ущербе. А их отношения тормозит его работа. Вечная тема…

Мысль встрепенулась, подняла тело, сунула в руку сигарету и заставила выйти на балкон. Институт уже давно закрылся, весь периметр поставлен на сигнализацию, даже в коридор теперь не выйти без специального звонка дежурному охраннику. Хорошо ещё, что визор в лаборатории отключён по его личной просьбе к начальству. Камеру для съёмок во время экспериментов он всегда включает сам. Это его привилегия. И хорошо, что есть балкон, пусть под решёткой, которую не разрезать и автогеном, но это всё‑таки балкон. А на балконе – комната отдыха: цветник по стенам, мини‑кухня с кофеваркой, микроволновкой, маленьким холодильником и святая святых – двумя креслами с полным функционалом разгрузки…

Город вдалеке. Его отсюда не видно, может быть только с крыши виден Павловск и его роскошный, громадный парк по берегам Славянки с императорским дворцом. Питер – где‑то на горизонте, где‑то там этот город его судьбы с таинственной историей, которой он, Искандер Рябов, ведущий инженер лаборатории экспериментальной психометрии, так досадно мало интересовался. Оставив родительский дом в Казани, выпускник Московского физико‑технологического института Искандер Ерофеевич Рябов переехал в Петербург тринадцать лет назад по приглашению на работу сюда, в Павловский НИИ, и сразу попал в секретный отдел.

Фея появилась в его жизни неожиданно. С равной вероятностью могли появиться и Катерина, и Лидия, но появилась Фея. Он даже первое время не верил ей, что есть такое имя, что её так назвали родители. Хотя и с его именем тоже было всё странно. Все прадеды из казачьих поволжских степей, а вот имена имели причудливые для русского уха: Юлиан, Августин, Аврор, Ничипор, Никандр, Маркел… Отец, Ерофей Маркелович, со всей этой родовой лингвистикой очень дружил, семейные древа составлял с лёгкостью, как пасьянсы, и верил в некую харизму рода Рябовых. Чудесил папаша с младых ногтей и сына назвал не Александром, а Искандером – на арабский манер… Среди казанских татар Искандеров, однако, было уже много, не то что Авроров среди русских. Но вот и удосужилась завещанная наследственная харизма Рябовых наградить крайнего носителя прозвищами от сотрудников и друзей по институту: и Скандром его называют, и Сканером, и Сканом. Скан, похоже, ближе всего к теме оказался…

Рябов полуприлёг в кресле с сигаретой в руке и вперил взгляд в небо с ущербной луной. Мысль окончательно убежала в некое неощутимое параллельное пространство…

 

* * *