Клуб одиноких сердец инженера Гарина

«Он снова мне верит, – подумал Рябов с грустью, – со мной всё ясно». С машиной, «заправленной» шефом, они разминулись через пару минут после того, как Рябов прошёл двухминутный контроль на блокпосту и был выпущен за шлагбаум прилегающей территории института. Сергей Петрович Феоктистов помахал ему рукой. Рябов ответил тем же, без энтузиазма.

Объехав Мариентальский парк по Горбатому мосту и дальше проскочив кривым лонжероном по Садовой, выехал на Фильтровское шоссе. Прямое как стрела шоссе неожиданностей не преподносило. И это радовало. Организм, натренированный за последний год ночными бессонницами, хоть и не сдавался и продолжал сохранять всю правильную моторику водителя, но голова гудела, напоминая о пресловутых тета‑ритмах в фазе быстрого сна. И действительно, внешняя симптоматика напоминала быстрый сон…

«Нет, это, конечно, полный бред, – подумал Рябов, втыкая четвёртую передачу, прибавляя газ и заходя на обгон надоевшей ему фуры, – быстрый сон в состоянии бодрствования… Мой гипоталамус меня бережёт! Не должны же были все мои друзья‑нейрики настолько завраться».

Рябов рассмеялся. Кстати, на блокпосту сегодня опять не прозванивали его телефон. Значит, с секретчиками всё в порядке. Шеф наконец‑то с ними договорился, и Скан получил в распоряжение ещё одну степень свободы. Теперь его телефон – это разрешённая к выносу и вносу флешка.

Рябов мимолётно вспомнил всю историю своего двойного конфликта с секретчиками и руководством НИИ. Тут, конечно, фактология событий выглядела из ряда вон… Нынешняя луна на ущербе в сравнении с теми громами и молниями просто круги на воде от хлопка ладошки, так себе – флюктуация прихотливого настроения ведущего разработчика.

История получилась скандальной, хотя никто из коллег‑сотрудников почти ничего не заподозрил, ну, почти не заподозрил. Рябов, конечно, был не ребёнок и, когда несколько лет назад подписывал индивидуальное соглашение о секретности (со всеми пунктами угроз, наказаний и преследований), знал о запрете выноса любой научной информации из стен института в любом виде, включая записи формул в блокнотах, чертежи на столовых салфетках, не говоря уж о дисках или флешках, не вспоминая о любых электронных пересылках на чей‑либо личный компьютер. Всё это он неукоснительно соблюдал. Появились телефоны со встроенной памятью и юэсбишными портами, и их стали проверять на блокпосту, причём без демонстрации процесса, как говорится. Помещали в небольшой контейнер, напоминающий СВЧ‑печку, нажимали на кнопочку, оператор процесса что‑то отслеживал на всегда закрытом для обзора посетителей экране, выщёлкивал на «клаве» учётную запись и возвращал ваш телефон, айфон, айпад… Отпад!

Рябов, неплохо знавший основы программирования, сообразил: отыскивают информацию с кодовыми метками. Попросту на каждом компьютере в НИИ стоит дополнительный блок цифровой обработки. И этот жук, даже не жучок, ставит характерные метки, теги. Информация начинает «фонить»…

Ладно, на работе нельзя вести никакую интернет‑переписку. Электронные почтовые ящики запрещены. Wi‑Fi нет, только ограниченная кабельная система. Но телефонную сеть в здании не глушат, хотя, скорей всего, каким‑то образом коммутируют все звонки и фильтруют. Не зря же добрая четверть всех помещений в НИИ – это службы защиты, скажем так – весь четвёртый этаж…

Завещанная предками вольнолюбивая казачья харизма рода Рябовых взыграла в душе Искандера. Он вспомнил про декодер, использовавшийся в схеме считывания сигналов на стендовом сканер‑скафандре – его детище. А цель этих усилий была проста: надоело ему, Скану, творцу науки, не иметь под рукой в любое время дня и ночи данных по проекту, рабочих схем, поправок, табличных и справочных данных, с которыми он мог бы работать и дома, просто потому, что бзики озарения иногда и не удержишь в голове, не прикажешь им откладываться в мозгу и ждать положенного времени приезда на работу. В результате несложного опыта по перекодировке меток, а точней их снятия, «обнуления», Рябов умудрился пронести через блокпост небольшой шмат столь дорогой ему информации беспрепятственно. Элементарная осторожность и научная этика не позволили ему скачать на телефон данные по всему проекту. Да, он нарушал режим секретности, определённо, но ведь втайне и не со злым умыслом… Секретчики, однако, народ ушлый, главным образом, потому, что иногда им положено не доверять себе самим, своим глазам, ушам и прочим рецепторам и чувствилищам. Вот это обстоятельство Скан не учёл, и месяц назад его успешно проходивший тесты телефон оператор решил проверить напрямую… Экая вышла печаль.

Рябова задержали. Рябову устроили нешуточный допрос с перечислением всех пунктов угроз, наказаний и преследований. Пришлось раскалываться и делиться опытом по «прыжкам в высоту, длину и ширину», то есть по всем трём координатам физического пространства. Феоктистова вызвали на ковёр. Феоктистов отмазал Рябова, более того, шеф НИИ узаконил рябовское воровство, точней, легализовал под залог дополнительной опеки над нашкодившим гением, над его квартирой, домашним компьютером, личными связями, перемещениями в пространстве высоты, длины и ширины. Увы. Увы, плата оказалась для Скана моральным ярмом ещё большего порядка, чем была до того…

Рябов пожалел о содеянном, но отказываться от степени столь дорого оплаченной свободы не стал. Он был увлечённым человеком, устремлённым в будущий прогресс человечества с абсолютной верой в его ценность. М‑да! И что тут скажешь?

Вероятно, и сейчас, прямо в этот момент, его пасут заботливые, расторопные и неуловимые секретчики.

Утренний Питер смешивал краски для ясного на редкость дня: даже водная гладь Обводного канала казалась не болотно‑серой, а слегка как‑то стыдливо полазурела. Вот и Бронницкая, 19. Бывший доходный дом о шести этажах, на два подъезда с сохранившейся коридорной проходной планировкой. Квартира Искандера – на шестом, под самой крышей.

Заехав во двор, Рябов припарковал Жана у центральной клумбы с миниатюрной ротондой, под которой возлежал один из многочисленных питерских львов, заботливо отдраенный от многодесятилетних наслоений прошедшей эпохи и оказавшийся в результате чистки – мраморным творением с бронзовым ошейником и подписью на плите у львиного подбрюшья: «От имени и по поручительству графа А. Ф. Чернышова‑Безобразова скульптура сия дарована и установлена в год 1887». Право парковать личный транспорт во дворе «у графа» ему, Рябову, оформили пять лет назад стараниями всё того же Феоктистова, так что на поверку выходило, что учёный‑изобретатель имел отчётливые привилегии перед своими разномастными соседями, большинства из которых он, кстати, вообще не знал.

– Спать, спать, спать, – повторял Скан, поднимаясь на новеньком, с иголочки лифте, упрятанном в клеточный колодец образца 1913 года, на пятый этаж, а дальше пешком по лестнице в коммунальный квартирный коридор своего этажа.

Железная дверь с двумя замками, бесшумная, словно походка пумы на охоте, легко впустила хозяина в недра двухкомнатной квартиры. В недрах кто‑то находился, кроме него. Фея? Нет, не может быть. Искандер поискал в прихожей её любимые кожаные кроссовки… Кроссовок не было. Не было и подаренных им красных туфелек на высоком каблуке. Не было и сумочки‑рюкзака на вешалке. Жар полыхнул Рябову в виски, желание спать сделало вид, что пропало.

– Кто здесь может быть кроме меня, чёрт возьми? – громко сказал Рябов, зачем‑то нащупывая телефон в кармане ветровки, словно это был пистолет или электрошокер. – Фея, если это твои шутки, отвечай сразу…

Ответила тишина. Рябов обследовал комнаты, ванную, туалет и даже открыл дверь небольшого чулана. Никого в квартире не было. Вспомнил расположение мелких вещей на рабочем столе в зале, порядок книг в шкафу, складок в полотнах задёрнутых гардин…