Леди Горничная
Ребенок Мариты так и не пришел сюда – а ведь он так его ждал, так хотел светить, хотел нравиться! Хотел, чтоб зелено‑голубое свечение отразилось в маленьких, пока еще почти бессмысленных глазенках, и малыш загукал, жмурясь от яркого света и суча ножками. Алтари маленьким нравятся, а уж как маленькие нравятся алтарям! Марита тоже не пришла: он знает, что она есть, ходит совсем рядом, за стеной, но не способна увидеть ведущую к нему дверь, точно также, как слуги. А я… пусть я и осталась его частью, но я так далеко, и ничего, ничего от меня! Только всплески боли и потеря сил, когда он тащит меня обратно к себе, к свету, из постоянно норовящих засосать черных воронок. Он вытаскивал, а я все равно не приходила! Не приходила и не приходила, один только Тристан, с каждым годом все более уставший и недовольный, являлся и… требовал, требовал, требовал! Силы для себя, энергии для шумной и вонючей фабрики, брал, и снова уходил, бросал одного, никому не нужного, никому до него нет дела…
Под невысокими каменными сводами стало невыносимо, жутко, непроницаемо темно, и трудно дышать, и только тоненький, жалобный, горький, как отвар полыни, скулеж несчастного, одинокого, заброшенного существа заставлял безнадежно дрожать сгущавшийся воздух. Я слышала его стон не ушами, а током крови в своих жилах. Ему было плохо‑плохо‑плохо, бросили‑бросили‑бросили!
И тогда я пошла на свечение – слабенькое, как угли под пеплом погасшего костра, но такое родное! Мое!
Я шла, и шла, и шла, и дорога сквозь темноту в крохотной алтарной комнате все тянулась и тянулась, и мерцание было все дальше и дальше, мелькало обманным огоньком на болоте, ускользало… Угасало.
– Подпусти меня, – прошептала я – слова сорвались с моих губ облачками морозного пара. Влажная коса стала хрусткой от прихватившего ее инея. Я вытянула руки – мои ладони погрузились в сплошной чернильный мрак и пропали, я их не видела, лишь чувствовала. Я сделала шаг – и пошла вперед. Каменный пол обжег босые ступни ледяным холодом. Я тихо вскрикнула – больно! И сделала еще шаг. – Подпусти…
Воздух размашисто ударил меня по лицу. Меня отшвырнуло, приложив спиной об каменную стену, так что с маху вышибло дух, а тьма надо мной вскипела яростью, обидой, болью, почти ненавистью… «Ты не хотела ехать…», «Я тебе не нужен…», «Тебе все равно… Все равно! Все равно! Все равно!» С каждым неслышным беззвучным вскриком тьма лупила меня по лицу точно мокрым холодным полотенцем!
– Не все равно… – прохрипела я, вытирая кровь из разбитой губы. – Я просто не могла! Меня бы не приняли! Ты бы меня не принял – Тристан велел, и ты бы не принял, что, неправда?
Тьма взбесилась. Слабенький зелено‑голубой свет полыхнул неистовой вспышкой и погас совсем. Мрак обрушился на меня гранитной плитой, вдавливая в стену, потом отскочил, ударил снова, едва не размазав по камням, и снова…
– Прекрати! – прохрипела я. – Прекрати, или подарок не получишь!
Меня еще раз вдавили в каменную кладку так, что ребра заскрипели по камням… и зелено‑голубой свет замерцал снова. Потянулся, точно принюхиваясь к моей протянутой руке и… невидимый язык попытался слизнуть кровь с ладони…
Я быстро отдернула руку.
Свет полыхнул снова. Свет орал – без слов, какие слова, но и так все было понятно… «Дай!» «Дай‑дай‑дай‑дай!»
– Подпусти! – упрямо набычившись, крикнула я. – Подпусти и получишь! Подарок! Тебе! Подпусти!
От беззвучно визга заложило уши, кровь в моих жилах вскипела, кажется, норовя сварить меня изнутри… и давление исчезло. Я хлюпнула носом и шагнула вперед, потом еще и еще. Свечение усиливалось и на подгибающихся ногах я, наконец, доковыляла до настороженно поджидающего меня алтаря. Сунула руку в кармашек под юбкой… и принялась вытирать с алтаря прячущуюся под свечением пыль тоже не особо чистым платком. То и дело поглаживая его окровавленной ладонью… как гладила бы озлобившегося, голодного, нечёсаного, но отчаянно тянущегося к людям пса.
Всё замерло. Застыл свет, точно замороженный, замер воздух, неподвижный настолько, что не вдохнуть, исчезли звуки, запахи, чувства. Единственное, что я ощущала – камень под ладонями. Теплый, как лучи солнца поутру. И прохладный, как вечерний ветер с моря. Сухой. Влажный. Гладкий. Колючий. И даже немножко пушистый! Живой.
Словно жесткий, как терка, язык прошелся по моим ладоням, слизывая кровь и… я ощутила безграничное, почти человеческое изумление и разгорающееся под ним робкое счастье.
Да что там разгорающееся – как полыхнуло! Зелено‑голубое пламя взвилось костром, ударило в сводчатый потолок, заметалось, облизывая стены. Воздух над алтарем задрожал от напряжения, предвкушения, надежды…
«Это что, мне?» – звука не было, связных слов не было, но звучало… чувствовалось именно так.
– Тебе, тебе… – проворчала в ответ я.
А кто‑то меня, между прочим, даже подпускать не хотел!
Это самый «кто‑то», кажется, даже хотел извиниться – ну, насколько это вообще возможно для алтаря. Но не смог – от жадности. Скорее, как можно скорее, схватить, завладеть, присвоить, удержать…
Двухцветное пламя налетело на меня горячим вихрем, обернулось тугим коконом, и я вспыхнула вся, от кончиков босых ног до влажных волос. Меня обжигали, холодили, передо мной танцевали – внутри и снаружи – кажется, меня кусали и облизывали, прыгая и скуля от счастья. И я сама уже шагнула навстречу и обняла алтарь обеими руками, прижимаясь к нему всем телом.
Конец ознакомительного фрагмента
