Мой друг Анубис. Книга первая: Limen

– Полина, немедленно прекрати! – донёсся вслед мамин оклик.

Я не остановилась.

Догнали меня уже на выходе из церкви. Графиня, чопорно поджав губы, загородила дорогу.

– Милая, ты ведёшь себя как глупышка.

– Почему? – резко спросила я. – У Вас не больше прав на него, чем у всех остальных.

– Я первая сказала, что хочу его!

– Тётушка, – вмешалась Валентина, – да что же Вы, в самом деле? Как можно есть такое грязное существо? А если оно чем‑нибудь больно?

– Если говорить о первенстве, то поймал существо Андрей, – заявила графиня. – Юноша, вы презентуете мне свою добычу?

Я с надеждой взглянула на художника, а тот, бросив взгляд на Валентину, заметил:

– В самом деле, Ваша светлость, не стоит есть неизвестное животное.

– Оно моё! – разозлилась графиня. – Немедленно отдай!

– Вы же слышали, – вмешался папа неожиданно для всех.

Графиня поняла, что поддерживать её никто не собирается, а уж спорить с моим отцом вовсе было гиблым делом, он обламывал людей посерьёзнее, чем Бутурлина, в его работе по‑другому никак.

Свёрток на моих руках снова пискнул и я обратилась к Андрею:

– А хорошего ветеринара Вы найти сможете? Желательно как можно скорее.

 

Такси снова лавировало по узким коридорам города. Неаполь загадочное место: можно ехать по широкой улице прекрасного и современного города, с магазинами и гостиницами, но, сделай два шага в сторону, и вот ты уже в трущобах, где над головой у тебя как паруса раздувается сохнущее бельё. Не припомню, чтобы где‑то ещё видела столь резкий контраст, когда страшная нищета столь тесно соседствует с великолепной роскошью.

Андрей не знал ни одного ветеринара, зато водил дружбу с отличным врачом, который уж точно не откажется помочь, особенно если не жадничать.

Не поднимая глаз, я сидела у окна и кончиками пальцев поглаживала уродца, устроившегося у меня на коленях. Он всё ещё плакал, жалобно и тихо мяукая.

Может быть, он не выживет, и всё зря.

Родители молчали, что пугало сильнее всего. Если бы они бранились, было бы по крайней мере понятно, как себя вести. Интересно, что они сделают? Запрут меня в номере на всё время отдыха или отправят домой? Нет, второй вариант сомнителен, выпускать меня из под надзора папа с мамой не захотят. И ещё одна большая вероятность, о которой не хотелось думать: собственных карманных денег мне давали мало, для побега я собиралась украсть наличные из бумажника отца, однако что делать прямо сейчас? Чем платить доктору?

Я слишком зависела от родителей, напрямую. До двадцати одного года по закону меня вообще никто не признает за взрослую, а, значит, родители вольны делать со мной, что пожелают. Даже если бы я убежала и вышла замуж против их воли, они могли бы через суд вернуть меня.

Унизиться и попросить денег у отца было слишком! Но речь‑то шла не о моей гордости, а о жизни монстрика. Всё, что начинаешь, нужно доводить до конца, нельзя остановить спасение на полпути.

– Пап, знаешь… – начала я виноватым голосом.

– Не извиняйся, Полянка, – остановил меня отец. – Никому не позволено так разговаривать с нашей семьёй, даже графине. – Он сердито хмыкнул. – Двадцатый век на дворе, как‑никак, будущее за такими людьми, как мы, а все эти бездельники, живущие за счёт богатства и имени предков, скоро станут прошлым. Я сам сделал себе имя и не позволю никому его топтать!

Я ожидала чего угодно, но не одобрения, и от удивления не нашлась, что сказать.

– Ты молодец, дочка, – кивнул отец, – упёртая – вся в меня!

Мама вздохнула с лёгким оттенком осуждения.

– Полли, может, избавимся всё‑таки от твоего чудовища?

– Нет, – уже куда решительнее заявила я, почувствовав поддержку папы.

Матушка покачала головой.

– Ох, и почему ты не родилась мальчишкой? Всё было бы намного проще.

М‑да, и не говорите.

Кстати, о простоте… Наш гид ехал на переднем сидении, показывая дорогу водителю, и мене пока не представилось возможности поблагодарить его за помощь. Не думала, что он выступит против её светлости.

Машина затормозила у въезда в узкий переулок, забитый, к тому же, разным хламом – дальше предлагалось идти пешком. Небо над головой скрывали выступающие козырьки балконов и даже перекинутые с одной стороны на другую мостки, а ещё паутина растянутых верёвок, с которых свешивались разноцветные тряпки. И без того узкий проход сокращали стоявшие вдоль стен бочки, ящики, горшки с цветами, украшавшие входы, и даже маленькие столики с плетёными стульями.

Поглядев на эту живописную картину, мама решила подождать нас в машине.

– Ваш доктор действительно так хорош, как вы говорите? – поинтересовался папа с заметной долей скепсиса.

– Понимаю, о чём Вы, – отозвался Андрей, – но смею заверить, что Amato Pelaratti лучший доктор из тех, кого мне доводилось встречать. Его даже прозвали Ingannamorte – победивший смерть.

– Кто прозвал? – спросила я.

Андрей смутился, пробормотал что‑то неразборчивое, но потом всё‑таки признался:

– Понимаете, – запальчиво принялся объяснять он, – так называется портрет, который я написал, а Пеларатти послужил моделью. Но он в самом деле отличный врач.

Отец не стал придираться, мы ведь не собирались сами лечиться у означенного доктора, а для раненного зверька сойдёт любой. Поднимаясь по каменной лестнице с высокими ступенями, я всё думала о том, что несвободу оценить бывает сложно. И, может быть, на самом деле никакой свободы нет, или она нечто совсем иное, чем понимается в обыденном смысле.

Свободна ли я? Смотря от чего. Значит ли, в таком случае, наличие ограничений несвободу?

Мои родители обладают законной властью надо мной, значит, я несвободна. Но я ведь собираюсь сбежать, стало быть, не завишу от них. Я вольна была решить спасти зверя – это свобода. Но у меня нет денег, чтобы заплатить за лечение – это зависимость от финансов.

Когда начинаешь думать о таких вещах, голова идёт кругом.

Говорят, что нельзя заковать в цепи человека, если в душе его реет знамя свободы, и что раб остаётся рабом даже освободившись от гнёта. Но чувствовать себя свободным тоже недостаточно: раб, прикованный цепью, может сколько угодно воображать полёт над облаками, он всё равно остаётся невольником. А если он не знает, что прикован? Сошёл с ума в заточении и думает, что стал птицей, тогда он всё ещё пленён?

Отсюда вопрос: если человек подневолен, но не знает об этом – тогда он свободен?