Мой друг Анубис. Книга первая: Limen

Я ещё колебалась, когда входила в зал, но, заметив возле стены высокую фигуру с торчащими вверх ушами, окончательно решила остаться.

К ночи начался шторм, волны вздымались грядами холмов, океан раскачивал «Ориона» и ветер обрушивался на него, становясь всё злее. А здесь, внизу, было тепло и мягкий свет лился из изящных ламп, женщины и мужчины танцевали в бальном зале, а их голоса, смех, и музыка заглушали рёв стихии.

Мы устроились недалеко от столика, за которым сидел Анубис. За столом, помимо нашей маленькой семьи, находилось ещё несколько человек, те, с кем успели мы завести дружбу за время плавания. Худой мужчина в рясе – протоиерей Алексий, ехавший в Италию с паломничеством. Ещё графиня Бутурлина, старая подруга моей матери, её мы случайно повстречали здесь, чему никто, включая маму, не обрадовался. Валентина, племянница графини, моя ровесница, тонкая до прозрачности девушка с томным взглядом и хорошенькой головкой античной статуи. И доктор Жынев, военный хирург в отставке, который вообще‑то ехал вместе с семейством дальнего родственника, на содержании у которых жил, но вечерами сидел за нашим столом, потому что чем‑то сумел понравиться отцу.

У таких дальних родственников настоящий талант, они здорово умеют находить подход к людям, ведь это составляет их заработок. У иных семей, которые я знала, годами жили такие вот нахлебники. Много места они не занимали и частенько становились просто незаменимы, особенно женщины: они приживались в доме, знали где что лежит, сидели с детьми и вообще быстро становились неотъемлемой частью жизни. Отцу тоже регулярно писали старинные друзья, троюродные дяди и школьные приятели, но он никогда не отвечал и не подавал им, называя кровопийцами и бездельниками.

Протоиерей имел большое влияние в русском обществе в Париже и занимался «продвижением русского дела». Что конкретно это значит я смутно представляла, кажется, суть сводилась к объединению русского населения во Франции, помощи приезжавшим на заработки российским рабочим и путешествующим священнослужителям. Он много и охотно говорил о своих делах, но я не вникала и почти всё пропускала мимо ушей. Когда протоиерей начинал говорить, я погружалась в свои мысли, благо, что от меня и не требовалось участвовать в беседе.

– Очень, очень жаль, что вы не побывали во Франции! – сокрушался отец Алексий. – Если окажетесь в Париже, непременно посетите русскую церковь на улице Daru. Её построили по плану архитектора Штрома. Вообще‑то изначально план предназначался для русской церкви в Афинах, но императрица Мария Александровна предложила использовать его. Там есть две чудеснейшие картины кисти профессора Боголюбова: «Хождение по водам» и «Учение с лодки». Да и другие прекрасные работы старых мастеров: Сорокина, Васильева… Даже образ святого Александра Невского, подаренный приходу Александром Вторым в благодарность Богу за неудавшееся нападение убийцы в Булонском лесу.

– О, вот видите, Пётр Григорьевич! А я ведь тоже хотела побывать в Париже. И что нам стоило туда заехать? Ведь было по пути! – покачала головой матушка.

Папа что‑то проворчал, не вынимая изо рта сигару. Он очень не любил менять планы, а маршрут нашего путешествия был разработан им так тщательно, что изменить в нём хоть что‑то оказалось бы возможным только затонув в океане.

– Мы проезжали через Берлин, – сказал отец, будто оправдываясь. – Беспокойный город, но хваткий.

– В Берлине совершенно нет никакой культурной жизни, – томным голосом произнесла Валентина. Ей не шёл этот тон, она была слишком хрупкой и изящной для манерности, но пыталась подражать образу хозяйки модного салона, или что‑то в таком духе.

– Вы бывали в их кафе‑шантанах? – подхватила Бутурлина. – Настоящий цирк! Клоуны и дрессированные собачки, и этим довольствуется публика! – Графиня пренебрежительно хмыкнула и подставила бокал доктору, чтобы он его наполнил.

Графиня была ровесницей моей мамы, но выглядела старше. Она сохранила неплохую фигуру, однако покрывавшая лицо сеть глубоких морщин, обвислая кожа под подбородком, несвежий цвет лица, который она старательно маскировала косметикой, выдавали время, проведённое ей на этой земле. Её платье было слишком открытым для морщинистой груди, украшения – слишком воздушными и больше подошли бы молодой женщине. Она считала себя обольстительной, и если она принималась кокетничать, мне становилось стыдно, будто я имела к этому какое‑нибудь отношение.

– Мы были в опере, – вставила матушка.

– Опера тоже никуда не годится, – категорично заявила графиня, – она подходит только почитателям Вагнера.

Матушка робела перед Бутурлиной: наша семья хоть и была богаче, купеческое сословие всё равно не дотягивало до знати. Отца это злило и он был прав в своём раздражении. Образ выбившегося в люди купчины, тяготеющего к безвкусной и пышной роскоши, толстые купчихи в шубах, обжорство и необразованность – всё это давно ушло в прошлое. В наше время предприниматели в третьем, четвёртом, пятом поколении были очень грамотными людьми, часто более просвещёнными, чем знать. Купцы стремились дать своим сыновьям хорошее образование, чтобы те смогли продолжить их дело, чтобы заводили полезные связи, а графские и княжеские дети только мотались по салонами и пили шампанское. На моё образование отец тоже не скупился, я была одним из его вложений, возможностью укрепить дело, породнившись со знатной фамилией, или с богатой семьёй для объединения капиталов.

Хотя не могу утверждать, будто чувствовала себя подневольной девицей, томящейся в высоком тереме в ожидании воли сурового батюшки, – о моём благополучии он тоже пёкся. Папа ведь собирался отдать меня в хорошую, богатую семью, и за кого‑попало не выдал бы. Что до любви… Теперь я уже не была так уверена, что к ней нужно стремиться. Что, если бы я вышла за Николая? Мы могли сбежать и пожениться: найти священника, который согласился бы обвенчать нас без благословения родителей за небольшую мзду не такая уж проблема. А после отцу не оставалось бы ничего другого, кроме как принять нас, устроить Николая к себе. Я могла родить детей… Какое счастье, что до этого не дошло!

– Не могу поверить, что так много русских уезжают в Берлин, – продолжала графиня. – Как можно променять Петербург на Берлин? Да, все эти волнения неприятны, но в Петербурге ведь относительно спокойно.

– Теперь многие едут и в Париж, – заметил отец Алексий.

Он сокрушённо покачал головой.

– Это как пожар и искры его летят во все стороны: в Германии тоже поднимается волна, но там умеют обращаться с революционерами, кайзер не даёт им спуску.

– Боже мой, опять о политике! – воскликнула мама. – Давайте, наконец, оставим тему.

– Вы‑то можете оставить тему, – с неприятной усмешкой сказал доктор, – а вот политика Вас никогда не оставит. В наше время нужно быть человеком думающим и знающим, и глядеть в оба! Знать, с кем водить дружбу. Вот, скажем, принимаете Вы у себя приятеля, бывает он у Вас, обедает там, то да сё, а потом оказывается, что элемент‑то ненадёжный! И что прикажете с Вами делать? Ведь получается, что и Вы причастны.

– Да к чему причастны? – изумилась матушка.

– Да к чему угодно! – запальчиво ответил доктор. – Хоть к анархистам.

– Ох, ну Вы скажете тоже, – отмахнулась матушка, которой эта мысль показалась настолько нелепой, что даже не напугала.