На грани мести. В аду
Часть 1.
Полгода спустя.
Элина.
Я снова проснулась от ощущения тревоги, которое не покидало меня с тех пор, как я потеряла Диму… Вернее думала, что потеряла. Он пробыл в больнице больше двух месяцев, его восстановление после падения с обрыва в ледяную воду оврага было долгим и мучительным для нас обоих. Для него оказалось невозможным проводить столько времени в больничной палате, как только он смог полноценно разговаривать, двигать руками, потребовал принести ему ноутбук, иногда к нему приходили подчиненные прямо в палату. А мне оставалось только наблюдать со стороны, как он работал, превозмогая жуткую физическую боль. Я видела, как он боролся с собой ради меня, иногда откладывая дела, но в эти моменты он был словно не со мной. Только ночью, когда мы оставались наедине, когда можно было отключить компьютер, он снова становился таким, как я его запомнила до трагедии. Он и днем был ласков, заботлив, но я сердцем чувствовала перемену в нем, перемену, которую не могла понять. Мы оба стали другими. Одновременно с его физическим восстановлением я старалась привести в норму свое моральное состояние. Но это оказалось еще сложнее. С тех пор, как я увидела его изувеченное тело, я не могла больше спокойно дышать, даже расстояние одной комнаты от Димы казалось мне далеким. Чувство страха и тревоги настолько прочно поселились в моей душе, словно стали частью меня. Я перестала спать по ночам, садилась на кровать и часами смотрела на его лицо, на котором обморожения оставили глубокий след, который теперь будет с ним всегда, как и шрамы на щеке после того, как мы чуть не погибли на вулкане.
Я надеялась, когда мы покинем больничную палату, все изменится. Я ждала этого с нетерпением. Белые стены преследовали меня, даже когда я закрывала глаза, они давили на мое сознание своей холодностью и отчужденностью. Порой казалось, что еще немного, и я не выдержу… Но после ночи приходил очередной день, а потом еще один и еще… Я была рядом с Димой, когда он смог садиться, когда впервые он смог идти, сначала с помощью, а потом сам. Я будто бы сама ощущала всю ту боль и изнеможение, что и он, стоило мне лишь взглянуть в его глаза. На его лице была привычная маска, за которой другие не распознали бы мучений. Другие, но не я. В его глазах я видела его истинные эмоции и чувства, научилась понимать их без слов. Мне не нужно было задавать вопросы, да я этого и не делала, он все равно не отвечал. Но его глаза говорили мне обо всем. Я знала о тех переживаниях, в которые он не собирался меня посвящать, о тех страхах, в которых он не признался бы даже сам себе. Я любила его, любила всем сердцем, любила так, что невозможно подобрать слов, чтобы выразить силу этой любви.
Спустя почти три месяца Дима, несмотря на заверения врачей, что еще слишком рано, сказал мне собрать вещи, и мы уехали из больницы. Он все еще медленно двигался, и многие движения причиняли боль из‑за нескольких переломов, которые заживали слишком медленно, но он наотрез отказался оставаться и дальше под наблюдением врачей.
Мы не вернулись больше в тот особняк, в котором провели некоторое время перед его отъездом в Швецию. Он привез меня в небольшой домик, находившийся в Московской области, но в полностью противоположном направлении. Этот домик не примыкал ни к одному из ближайших населенных пунктов, вокруг его окружал только лес, не было дорог, людей, вообще ничего и никого. Больше, чем по паре километров в каждую сторону нужно было пройти или проехать, чтобы наткнуться на подобные хутора. Этот дом не был похож на неприступную крепость, как особняк, нашпигованный охраной и камерами видеонаблюдения. Здесь было всего два этажа, по две комнаты на каждом. Рядом крошечная коморка для охраны и собачья будка перед входом.
Я так ждала момента, когда смогу заснуть где угодно, только не в палатах больницы с белыми стенами, что словно перестыла дышать от радости, когда Дима сказал, что мы уезжаем. Но каково же было мое разочарование, стоило мне понять, что стены нового дома ничего не изменили… Мне не удалось избавиться от тревоги, а Дима не стал таким, каким был прежде, до Швеции. Наоборот, мне стало казаться, что он отстраняется от меня все сильнее. Обнимая меня, мыслями он словно был далеко. Хотя моя безопасность стала для него навязчивой идеей. Мне практически не разрешалось покидать территорию вокруг домика, если я хотела встретиться с кем‑то, то только в сопровождении охраны. Хотя мне и не с кем было встречаться… Оля с Ромой и Максим хотели приехать к нам, но Дима был категорически против, и мы встречались с ними только в Московских ресторанах, и то ненадолго, а потом снова возвращались к своему уединению. Хотя это уединение можно было назвать лишь моим, сам Дима уезжал довольно часто, всегда оставляя со мной двух или трех телохранителей. Помня о том, что произошло после того, когда я однажды ослушалась его приказа не отходить от охраны, у меня не было и мысли сделать это вновь. Я надеялась и ждала, что пройдет еще немного времени, и он сможет оправиться от произошедшего, начать жить нормальной жизнью, но этого не происходило… Когда мы были рядом друг с другом, все было замечательно, хоть и не было той открытости, как когда‑то, но он был ласков, он любил меня также сильно, как и я его, но когда он уезжал… Я словно становилась пленницей, покорно ожидающей возвращения своего хозяина.
Я села на кровати, ладони были влажными от ощущения тревоги. Дима спал на спине, и в тусклом свете от ночника я видела четко вырисовывающиеся шрамы на его лице, которые появились после спуска с вулкана, а потом дополнились обморожениями. Нельзя сказать, что он стал менее привлекательным, но эти шрамы придавали его жесткому выражению лица еще большую строгость и у многих вызывали страх.
Мы спали на втором этаже, я подошла к окну и отодвинула штору, на улице стояла кромешная тьма, была глубокая ночь. Я тихонько отворила дверь и выскользнула из комнаты, накинув длинный шелковый халат поверх сорочки. Довольно крутая деревянная лестница слегка поскрипывала под ногами. С улицы доносился еле слышный шепот двух охранников, которые дежурили только парами.
Кухня была довольно маленькой и переходила в просторную гостиную. В камине чуть потрескивали догорающие поленья, часы на стене показывали три часа ночи, это значит, что я спала всего полтора часа. Но я твердо понимала, что если сейчас снова лягу в постель, то все равно не смогу уснуть больше. За прошедшие месяцы я испытывала одно и то же практически каждую ночь, вот так сумбурно просыпаясь от ощущения паники и пытаясь уснуть дальше, перед глазами вставали страшные картины прошлого, о котором я так старательно пыталась забыть. Я научилась бороться с этим, вставая с постели, выпивая несколько чашек чая, смотря телевизор или читая книгу. Иногда глаза уставали настолько, что начинали слезиться. Этим самым изматывая себя, организму ничего не оставалось, кроме как уступить и провалиться в сон, хотя бы еще на несколько часов.