Нойды. Черный вензель

Машина тем временем мягко затормозила, хлопнула дверь, и послышались чужие голоса. Редкий поежился и ощутил, что ладони стали влажными.

– И, Эд, я хотела тебя предупредить…

– Ну?

– Институт разрабатывает одновременно сотни проектов. Я знаю про «Первенцев», потому что… причастна к нему, скажем так. Но большинство работников про него никогда даже не слышали, особенно те, кто в клиническом отделении. Поэтому не надо видеть во всех врагов, а тем более брать языка, похищать документы, пытаться проникнуть на другие уровни. Последнее, кстати, чревато: здесь каждый этаж словно отдельное государство с надежными границами. Лучше сосредоточься на своих проблемах, хорошо?

Редкий неопределенно пожал плечами. Ему хотелось выглядеть в глазах Элки кем‑то более героическим, нежели одноглазым пациентом, доставленным в клинику по знакомству. Снаружи доносился шорох – кажется, к скорой подгоняли более мелкие средства передвижения. Шофер зычно переговаривался с кем‑то, пару раз громко хохотнул.

– Кстати, и Тохе не обязательно брать Институт приступом. Он и так может с тобой повидаться. В отделение, конечно же, посетителям нельзя, но тут есть закрытый парк. Туда пускают по записи, так что сразу подай заявку, кого готов принять.

Эдик подумал о ребятах, теперь уже пятерке. Будет странно и даже жутковато, если они захотят навестить его здесь, в том месте, которое их породило. Их выкинули отсюда в большой мир, как котят, посмотреть, выживут или нет. И теперь продолжают ими манипулировать.

– Спроси Антона при случае, захочет ли он видеть меня, – отворачиваясь, пробормотала Котенок таким упавшим голосом, что у Эдуарда как‑то неспокойно засвербело в груди.

– А тебе это так важно? – спросил он, стараясь не выдать ревности.

– А думаешь, нет? Мы с ним дружим много лет. Дружили… Еще с тех пор, когда с родителями и Инной все было хорошо.

– А, ну да, – сообразил Редкий. В груди отпустило. – Я никогда не спрашивал тебя, Эл, все к слову не приходилось: как тебе удалось тогда заманить Тоху на это дурацкое заседание клуба редких фамилий?

– Не мне, – опуская голову, разом охрипшим голосом ответила Элла. – Это Инке удалось.

– В смысле? – Эдик резко сел на носилках.

И пожалел об этом: закружилась голова, резко кольнуло в глазу, точнее в опустевшей глазнице.

– А ты не знал? Антону, вроде бы, нравилась Инна, то есть даже наверняка нравилась. Но он, подозреваю, боялся отказа, поэтому всегда приглашал нас обеих, вроде как по дружбе.

– Вот это да! – выдохнул потрясенный до глубины души Редкий. Он вообще не подозревал за Кинебомбой причастности хоть к одной любовной истории. – А как же… он ведь не знает?..

– Потом случилась история с подкидышами в парке, и Антон полностью на нее переключился. Возможно, хотел распутать то дело поскорее, стать героем и в таком статусе предстать перед Инной. Но все затянулось, сам знаешь. Потом он звонил пару раз, уже после аварии. Я говорила ему, что Инна в отъезде, раз, другой. Думаю, он все по‑своему понял и звонить перестал.

– Почему не сказала правду?

Голос прозвучал слишком сурово, Эдик аж сам поморщился.

– Какую? Что Инка жива, но видеть ее нельзя и узнать, где она находится, тоже нельзя? Когда мы снова встретились, я ему, как и всем вам, рассказала, что она работает в школе. Страшно боялась, что он будет приходить, караулить, пытаться поговорить, – но нет.

– Ну да, логично. Куда ему такому женихаться, в самом деле? Слушай, а твоей сестре Тоха как, нравился хоть немного?

Элла резко дернула плечом, и Эдик понял неуместность своего вопроса. Пробормотал извинение, слова совпали с клацаньем открывающейся двери. Санитар в салатовой униформе помог девушке спуститься. Напоследок она бормотнула через плечо:

– После обеда приходи в Городок. Ну, если сможешь, поначалу много осмотров, процедур.

– Куда?

Но ее уже увели. Эдика спустили умело и ловко, тут же пересадили в специальное кресло. Территория вокруг походила на самолетный ангар, каждая машина скорой – Редкий насчитал еще три – занимала отдельный отсек с прозрачными стенами и отходящим от него коридором. В такой коридор его и увезли. Потом был лифт, уносящий вниз, и скоро Эдуарда доставили в смотровую – светлую, прямо‑таки сияющую. Он содрогнулся, когда медсестра начала срезать бинтовой кокон.

«Только бы не видеть себя таким», – пронеслось в мозгу. Вокруг хватало металлических штуковин с зеркальным эффектом, и он на всякий случай зажмурил уцелевший глаз.

Осматривали его сразу три доктора, он слышал над головой их степенные, размеренные голоса. Но, о чем шла речь, не понимал, потому что разговор шел на английском. Язык‑то Эдик худо‑бедно знал, но не все эти термины. Да он и не вслушивался, боялся узнать, что его дело хана. Осмотр тянулся и тянулся, а потом вдруг прозвучало по‑русски:

– Ну вот и все, дружочек, можешь отправляться в палату.

– А когда операция? – вскинулся Редкий, выискивая взглядом русскоговорящего.

Над ним возвышался широкоплечий профессор с маленькой и круглой, как футбольный мяч, головой на тумбообразной шее. Верхняя часть лица была полностью скрыта за какой‑то сложной установкой, наверное способной просветить пациента насквозь. Полные губы охотно растянулись в снисходительную улыбку:

– Погоди ты с операцией, милый, нам сперва нужно кой‑какие детальки для тебя вырастить. А пока отдыхай, набирайся сил. О плохом не думай – уйдешь от нас краше прежнего.

Редкий внутренне поморщился от этих слов – он ощущал себя на территории врага. В мечтах уже брал профессора в плен в качестве языка и вытрясал из него сведения о первенцах. Но наяву приходилось как‑то подстраиваться, и он усилием воли состроил благодарную мину.

После этого юная медсестра в лихо заломленной белой шапочке проводила Эдика в палату на одного человека, без окон, но светлую и просторную, полную загадочных приспособлений, и показала ему, как регулировать кровать, температуру, приток воздуха, по какому устройству связаться с медперсоналом. Потом вышла, одарив его напоследок изучающим взглядом шоколадных глаз.

«Началось», – подумал Редкий. Он был уверен, что кто‑то из тех, кто подослал к ним Эллу, захочет пообщаться с ним, прощупать его или что‑то ему предложить. Глуша волнение, заглянул в ванную, оценил простор и комфорт. Здесь была и душевая кабина, и вполне классическая ванна, сверкающая, словно розовая с перламутром ракушка. Эдик в темпе обнажился и нырнул за занавеску, душ взял в руки, чтобы не мочить повязку. Пусть видят, что он вовсе не взволнован, живет по своему графику.