Опасная красота. Поцелуи Иуды

– Не так быстро, Мо‑о‑оника, – ему определенно нравится мое имя – слишком ласково и напевно, слишком сладко он тянет своим характерным голосом, от которого у меня подкашиваются коленки. – Золотце, не находишь, что мои ботинки слишком грязные? Я вот терпеть не могу нечищеную обувь, а ты?

Сглатываю, судорожно сжав пальцы. Это уже ни в какие ворота! Он не посмеет меня так унизить, не посмеет! Я, Моника Калдер – его подчиненная, а не личная служанка, не рабыня!

– Давай, зайчонок, – он прикуривает, не глядя на меня, как будто говорит о чем‑то само собой разумеющемся. – Сделай это. Приведи их в порядок. Тебе же за радость, я знаю.

Но ужаснее всего, что, вместо того, чтобы гневно послать его и хлопнуть дверью кабинета, я на ватных, негнущихся ногах подхожу к столу. Подхожу, словно двигаясь сквозь туман, не чувствуя под собой пола…

Его берцы из черной грубой кожи, которые он даже не потрудился убрать с заваленной бумагами столешницы, безупречно чистые. Ботинки с высокой шнуровкой крест‑накрест – часть уставной формы полицейских, точно так же, как темно‑синий китель, брюки с тонкими красными лампасами и белоснежная рубашка с шевроном на плече.

Золотой доберман на черном. Доберман – символ доблестной полиции Предьяла.

Униформа, которая на большинстве сотрудников смотрится довольно нелепо, сидит на Касторе Трое, как стильный костюм от именитого кутюрье.

А вот мне форма не положена – на работу я хожу в гражданском и сегодня я в черном платье с кружевным воротничком. Его моя бабушка носила, когда училась в колледже. Только вот беда – несмотря на приличную длину и мешковатость, оно имеет обыкновение задираться как‑то совсем уж неприлично.

С трудом сдерживая слезы унижения и злости, я склоняюсь над его ботинками, проходя по и без того блестящей черной коже полиролью, всем своим существом ощущая его близость и его взгляд.

Внизу живота тугим клубком залегает что‑то обжигающе‑горячее и… стыдное. Будто бы невзначай он чуть поднимает руку, расслабленно лежащую на подлокотнике кресла, и моя грудь касается его кисти. Вмиг отреагировав на мимолетное прикосновение, соски твердеют и начинают ныть.

Вверх‑вниз губкой для обуви по черной коже его возмутительно‑агрессивных берцев. Ведь они должны блестеть, как зеркало…

Вверх‑вниз перекатывается в моем животе раскаленный свинцовый шарик мучительно‑сладкого желания, подбирающегося к налившимся густой, тягучей влагой складкам лона.

– У тебя на удивление классно получается, зайчонок, – Кастор Трой кривит тонкие губы, по‑хозяйски лапая мою грудь, которая так приятно и полновесно ложится в его ладонь. Он сжимает и стискивает оба полушария, а я прикусываю губу и опускаю ресницы, боясь, что сейчас хлопнусь в обморок. – Тебе не в шлюхи надо было идти, а в чистильщики обуви. Ну, эти, которые на улицах, знаешь? Заработала бы на этом целое состояние, и не пришлось подвергаться таким моральным страданиям… Или ты не страдаешь, а, Моника?

Указательным и средним пальцами он сжимает и прямо сквозь ткань платья и кружево бюстгальтера до боли выкручивает мой сосок, отчего я выгибаюсь и едва сдерживаю рвущий внутренности позорный визг.

– Я не шлюха! Отпусти меня, я больше не могу… Хватит!

– Учитывая кой‑какие твои секретики, вряд ли отдел по борьбе с нравственными преступлениями согласится – ты и сама знаешь, какие эти святоши на расправу скорые, – Трой вдруг убирает ноги со стола, а в следующее мгновение я оказываюсь сидящей у него на коленях – спиной к нему. – Если узнают, конечно. Но они не узнают, правда? Ты же будешь продолжать делать все от тебя зависящее, чтобы не узнали?

Прямо сквозь разделяющую нас одежду – сквозь мое старомодное бабушкино платье и его форменные брюки я чувствую его член. Он упирается прямо в мой зад, чуть ниже того места, где между судорожно сведенных ляжек мокнет, насквозь пропитавшись текущей из меня влагой, тонкая полоска моих трусиков.

– Иди к чертям собачьим, сукин ты сын! – полувсхлипываю, с трудом удерживаясь, чтобы не начать двигать бедрами по его бедрам, по его твердому члену, и вместо этого пытаюсь вырваться.

Офицер Трой находится в прекрасной физической форме – он играючи выкручивает мне руки, в корне подавив малейшую попытку сопротивления.

– Как смеете вы разговаривать с начальством в подобном тоне, мисс Калдер? – в издевательском голосе Кастора – колючие ноты и, опаляя мою кожу жарким дыханием, по‑вампирски острыми зубами он прикусывает мою шею.

Извиваюсь от боли, которая мешается с нездоровым, извращенным возбуждением, и панически дергаюсь, пытаясь выбиться из его стального захвата. Между моих ног горячо и мокро – отвратительно и так постыдно испытывать такое с этим мужчиной.

С самого первого взгляда я знала, что от него нужно держаться подальше. Но и подумать не могла, что когда‑нибудь он обратит свое внимание на меня.

– Ладно, будь по‑твоему, золотце, – Кастор Трой неожиданно отпихивает меня, но в его голодном, алчущем взгляде пляшут сумасшедшие черти. – Когда до тебя дойдет, какую яму ты себе вырыла, и ты на коленях приползешь ко мне исправлять положение, учти – одной полиролью ты не отделаешься. Тебе придется вылизать их своим чудесным маленьким язычком. И не только их, по правде сказать.

Глумливо указав взглядом на свои ботинки, он бросил «Проваливай, зайчонок!», и я, как ошпаренная, выскочила за дверь, наконец‑то дав волю горючим слезам и сжигающему меня стыду.

 

ГЛАВА 1

 

Новая метла по‑новому метет

 

Я бы тебе тихо спела

Голосом ангела про любовь

Для тебя бы заря заалела

И тьма отступила вновь

Я бы тебе танцевала

Пока ты не скажешь «Довольно»

Я бы тебя целовала

Утешала, когда тебе больно

Я бы тебе свою нежность дарила

В платье свадебном белом

Я всем сердцем тебя полюбила

Все для тебя я сделаю!

Может быть, это не самые лучшие и красивые в мире стихи, но я сочинила их сама, и они идут от моей души.

Да, Итан, я все‑таки пишу тебе. Это так страшно, но так волнительно и… правильно. Я просто это чувствую. Тому, что я испытываю к тебе, слишком тесно внутри – оно переполняет меня без остатка. Так тесно, что порой я не могу дышать и просто плачу.