Песнь серебра, пламя, подобное ночи
И все же, когда Лань встретилась с Зимним магом взглядом, она почувствовала, что у нее пересохло в горле. Ее охватил страх – такой сильный, что она содрогнулась в его объятиях.
– На этот раз, – прошептал королевский маг, – ты отдашь его мне.
Она не могла оторвать взгляда от его холодных глаз. Не могла заглушить слова, что преследовали ее целых двенадцать циклов.
«Отдай его мне», – сказал он маме.
«Никогда», – ответила она.
Время замедлилось, когда маг прижал свою обнаженную руку к левому запястью Лань. Металл на одном из его браслетов начал извиваться, пока не заострился, как кончик иглы, и не проколол кожу девушки.
Вспыхнувшая боль выстрелом пронеслась от ее руки до груди, в конце концов поглотив все тело. Зимний маг будто бы провел раскаленным добела ножом по ее костям, вырезая дыру в ее плоти. На этот раз, когда воспоминание о смерти матери снова вспыхнуло перед глазами Линь, в нем таилось что‑то другое, что‑то большее.
На этот раз, когда мама схватила ее за запястье, выжигая на коже невидимый шрам, напоминающая змею фигура, извиваясь, выползла из ее тени.
Лань закричала. Лицо Зимнего мага сияло в белом свете, похожем на морщинистые изломы на его щеках. В свете, который, как она поняла, исходил от ее собственного запястья.
Ее шрам пылал, заключенный в круг иероглиф сверкал, как белое золото. По венам Лань зигзагами пробежал огонь, на коже появились трещины, как если бы девушка раскалывалась изнутри. В ушах раздался пронзительный визг, когда мир вокруг покрылся рябью и изменился.
Зимний маг с криком отпустил ее запястье. Схватившись за левую руку, Лань упала на колени. Что‑то, вырвавшееся на свободу внутри нее, сжимало виски и завывало прямо в уши.
Тень прорезала царивший вокруг хаос. Чьи‑то прохладные руки обхватили Лань за плечи, отталкивая назад. Небо перевернулось, звезды, внезапно ставшие ярче кристаллов, закружились так близко, что она почти могла попробовать их на вкус.
Но в следующий миг все исчезло.
Прохладный ветер пах травой. На ее щеках чувствовалась влага.
Лань проснулась от мягкого стука дождя. Небо над ней было затянуто бамбуковыми листьями, а луна казалась не более чем серебристым шепотом за грозовыми облаками. Девушка не узнавала место, в котором оказалась. Похоже, она лежала посреди бамбукового леса. Вокруг ни элантийцев, ни городских ворот, ни страха, ни боли. Было слышно только мягкое журчание воды, которая стекала по покрытым мхом стеблям и падала на дремлющую землю.
Не обращая внимания на острую боль, отдающую в зубах, Лань повернула голову. Рядом с ней, наполовину в грязи, с черными волосами, рассыпавшимися по лицу, лежал хин.
Он был совершенно неподвижен, если не считать того, как едва заметно поднималась и опускалась его спина. Кровь мягко сочилась из виска и носа парня, а кожа приобрела пепельный оттенок. Полы плаща раскинулись вокруг него, как лужа темной воды.
Они выжили.
И все же мир изменился, стал более ясным, словно она всю свою жизнь смотрела на него сквозь треснувшее стекло, а падение расставило все на места. Лань чувствовала каждую каплю дождя, падающую с неба по спирали, влагу, впитывающуюся в землю, на которой она лежала, холодные потоки ветра, пробегающие между листьями бамбука, теперь, по какой‑то невероятной причине, такими живыми. Странный гул энергии леса, воды, облаков, слившихся в чистейшую музыкальную гармонию.
Все выглядело так, будто мир наконец пробудился… или, возможно, это она очнулась от спячки.
Лань, прижав пальцы к вискам, прикрыла глаза. Должно быть, она сильно ударилась головой.
Несмотря на боль во всем теле, девушка заставила себя сесть и с трудом перевернула хина на спину.
Именно тогда, когда Лань оттянула часть рукава, чтобы промыть его раны, она увидела свою левую руку. Все отошло на второй план, и ей пришлось схватиться за живот, чтобы остановить рвотные позывы.
Ее запястье выглядело так, будто кто‑то впрыснул расплавленное серебро в ее вены, а от шрама, серого и поблескивающего под тонким слоем кожи, по остальной части руки расходились кровоподтеки, напоминающие корни больного, искривленного дерева. Дождь пропитал волосы, струился по лицу, пока девушка сидела, уставившись на свою искалеченную руку. Рядом с ней шевельнулась тень.
Хин очнулся и присел. Он вытер грязь и дождевую воду с лица и, моргнув, посмотрел на нее затуманенными глазами. Тут его взгляд стал острее.
– Четыре бога, – прошептал он. – Твоя ци…
– Что? – прохрипела Лань.
Хин смотрел на девушку еще несколько мгновений, потом опустил взгляд на ее руку.
– Позволь мне взглянуть. – Его голос был хриплым от усталости, но хин все еще тщательно контролировал каждое слово. Он оставлял все секреты при себе.
Лань сглотнула и протянула к нему руки. Она попыталась не вздрогнуть, когда его пальцы коснулись кожи.
Взгляд хина метнулся к ней. Не говоря ни слова, он отвел руки и положил их на колени. Очень долго он, склонившись, рассматривал запястье Лань. Когда наконец хин заговорил, выражение его лица было непроницаемым.
– Полагаю, элантийский маг ввел металлическую магию в твои вены в попытке сломать печать на твоей руке. Если об этом вовремя не позаботиться, заклинание просочится в кровь и в итоге убьет тебя.
Слова хина глухо отдавались в ушах Лань. Девушка на мгновение зажмурилась, но это не остановило вспышки образов, проносившихся в ее сознании: Ин, ее тело, разрушенное заклинанием Зимнего мага. Руки Белого Ангела на ее коже, разрывающие ткань платья.
Ее дом и мать, истекающая кровью на полу из розового дерева.
Спустя двенадцать циклов бегства и пряток элантийцы разрушили маленькое убежище, в котором она укрылась от шторма. Они убили тех немногих, о ком она заботилась в этом мире. Одежда висела на Лань лохмотьями, обнажая плечи и спину. Девушка находилась на волосок от изнасилования.
Если продолжит жить, именно такая участь ее ждет: полусуществование на разграбленной земле, вечно во власти элантийских завоевателей, как крыса в клетке.
Капли дождя на ее щеках стали теплыми.
– Я не… – ей не хватало воздуха. – Я не хочу так жить…
Что‑то тяжелое упало ей на плечи. Хин, присевший перед ней на корточки, завернул девушку в свой плащ. Одним рукавом он начал вытирать Лань лицо, время от времени останавливаясь, чтобы оценить ее реакцию. Она позволила дождю омыть ее и потушить все чувства, пока хин вытирал кровь с ее щек и разбитой губы. Он был нежен и осторожен, а каждое прикосновение ткани стирало воспоминания об элантийских руках.
Закончив, хин отстранился и сцепил пальцы.
