Песнь серебра, пламя, подобное ночи
Лань оценила состояние старого обшарпанного магазина: полки были заполнены товарами больше, чем обычно. Сегодня вечером, накануне большого фестиваля в честь Двенадцатого цикла с момента Элантийского завоевания, вокруг Хаак Гуна усилили охрану. При таких обстоятельствах люди прежде всего старались держаться подальше от магазина, торгующего запрещенными товарами. Лань тоже не могла задержаться: скоро улицы заполнятся элантийскими патрулями, и певичка, разгуливающая в одиночку, точно привлечет к себе внимание.
– Опять легкие шалят, старина Вэй? – спросила она, проводя пальцем по стоящей на прилавке маленькой фигурке дракона из цветного стекла – вероятно, ценный товар одной из стран Нефритовой тропы, что расположены с другой стороны от великой Эмаранской пустыни. В государствах Хин не знали стекла до эпохи Срединного царства, при котором император Цзинь (Золотой император) установил официальные торговые пути, простиравшиеся на запад, до легендарных пустынь Масирии.
– Ох, да, – сказал владелец магазина, поморщившись. Из складок рукава Вэй вытащил то, что, должно быть, когда‑то было тонким шелковым носовым платком, и промокнул им рот. Ткань посерела и пропиталась копотью. – Цены на женьшень резко выросли с тех пор, как элантийские старики узнали о его целебных свойствах. Но я прожил с этими костями всю свою жизнь и до сих пор не умер. Не о чем беспокоиться.
Лань забарабанила пальцами по деревянному прилавку, истертому клиентами, посетившими это место до нее. Вот в чем был секрет выживания на колонизированной земле: нельзя было показывать, что вам не все равно. У каждого хина, что встретится вам на пути, найдется своя слезливая история: семья, убитая во время завоевания, разграбленный дом или что похуже. Проявлять заботу было все равно что иметь брешь в броне выживания.
Так что Лань задала вопрос, мучивший ее весь день.
– А у тебя есть что‑нибудь для меня?
Старый Вэй одарил ее улыбкой, в которой не хватало нескольких зубов, и снова нырнул под прилавок. Пульс Лань участился; инстинктивно она прижала пальцы к внутренней стороне левого запястья.
Там, запечатленный в плоти, сухожилиях и крови, виднелся шрам, который могла рассмотреть только она: идеальный круг, охватывающий символ в форме непонятного иероглифа, размашистые штрихи, распускающиеся подобно элегантному цветку – соцветие, листья и стебель. Девушка не могла его прочитать.
Она прожила восемнадцать циклов, двенадцать из которых потратила на поиски этого знака – единственного оставленного ее матерью ключа, ведущего к прошлому девушки. По сей день Лань чувствовала обжигающий жар пальцев матери на своих руках и дыру в ее груди, изливающуюся красным, даже когда мир вокруг стал ослепительно‑белым. Дорогая лакированная мебель в их кабинете потемнела от крови, воздух наполнился горьким запахом горелого металла… и чего‑то еще. Чего‑то древнего и… невозможного.
– Думаю, это тебе понравится.
Она моргнула, и образы рассеялись, когда старик Вэй показался из‑за пыльных полок и положил на прилавок между ними свиток. Лань затаила дыхание, когда торговец развернул его.
Это был потертый кусок пергамента. С первого взгляда девушка заметила, насколько он другой: поверхность была гладкой, в отличие от дешевой бумаги, сделанной из конопли, тряпок или ажурной сетки. Перед ней лежал настоящий пергамент – возможно, веленевый[1], почерневший в углах и потускневший от времени. Когда‑то, целую вечность назад, ей было знакомо ощущение от прикосновения к таким вещам.
Несмотря на явную изношенность, Лань могла разглядеть поблекшие следы роскоши. Ее глаза пробежались по наброскам четырех Богов‑Демонов в углах, едва заметных, но различимых: дракон, феникс, тигр и черепаха, застывшие во времени, были обращены к центру свитка. Верхние и нижние поля украшали завитки облаков. А в центре…
Там, в самой середине, заключенный в почти идеальный круг, виднелся один‑единственный иероглиф, изображенный с тонким балансом хинского письма, но в то же время не имеющий с ним ничего общего. Сердце Лань подскочило к горлу, когда она, едва дыша, склонилась над иероглифом.
– Так и знал, что ты будешь взволнованна, – сказал старый Вэй. Он внимательно наблюдал за ней. Глаза старика блестели, предвкушая хорошую сделку. – Подожди, пока не услышишь, где я его нашел.
Слова Вэя едва доходили до сознания Лань. Пульс грохотал в ее ушах, пока она осматривала штрихи изображенного знака, следуя взглядом за каждой линией и сравнивая их с теми, которые помнила достаточно хорошо, чтобы видеть в своих снах.
Восторг девушки угас, когда ее палец замер над одним из штрихов. Нет… нет. Линия слишком короткая, нет точки, а диагональ немного смещена… Незначительные различия, но все же…
Не он…
Она обмякла, выпустив воздух из легких. Небрежно повернув запястье, Лань обвела пальцем легко очерченный круг, чтобы закончить иероглиф.
Вот тогда‑то это и случилось.
Воздух в магазине изменился, и она почувствовала, как будто что‑то внутри нее встало на место – невидимый ток хлынул из кончиков ее пальцев. Как удар статического электричества зимой.
Все испарилось за долю секунды, так быстро, что скорее всего ей это просто почудилось. Когда Лань снова моргнула, старик Вэй все еще наблюдал за ней, поджав губы.
– Ну? – нетерпеливо спросил он, перегибаясь через прилавок.
Получается, он ничего не почувствовал. Лань прижала кончики пальцев к вискам. Ничего особенного не произошло. Всего лишь кратковременная потеря концентрации, игра нервов, вызванная голодом и истощением.
– Этот немного другой, – ответила она, игнорируя знакомое разочарование, от которого скрутило живот.
Она была так близка… и все же знаки оказались не идентичными.
– Тогда это не то, что ты ищешь, – сказал старый Вэй, прочищая горло, – но думаю, что для начала неплохо. Смотри – слоговая азбука, кажется, составлена в том же стиле, что и ваша, со всеми этими изгибами и тире… но мое внимание прежде всего привлек круг. – Он постучал мозолистыми пальцами по свитку. – Если раньше иероглиф и заключали в круг, то только для украшения. Но видишь, как эти штрихи соединяются с ним? Они были написаны единой строкой – четкое начало и конец.
Торговец бубнил что‑то себе под нос, а в ее голове металась ужасная мысль: возможно, она никогда и не поймет, что произошло в тот день, когда умерла ее мать и Последнее царство пало. Возможно, Лань никогда не узнает, каким образом ее мать протянула покрытую кровью руку и дрожащими пальцами выжгла что‑то на ее запястье. Что‑то, что осталось после всех этих циклов в виде метки, видимой только ей.
Воспоминание, граничащее между сном и явью? – слабая искра надежды на то, что казалось невозможным.
–.. слышала, что я только что сказал?
Лань моргнула, возвращаясь в реальность.
Старик Вэй бросил на нее испепеляющий взгляд.
[1] Велень – материал для письма или книгопечатания из шкур млекопитающих. Название происходит от velin, что означает «телячья кожа».
