Потомокъ. На стороне мертвецов
Мужик, в запале пьяной ревности проломивший голову тихой, безответной жене. Троица блатных, забивающих ногами заподозренного в крысятничестве подельника. Он чувствовал их: короткие вспышки ужаса и боли и… конец. Дрожа, Митя обхватил себя за плечи. Мужик сдастся завтра, сам, проснется рядом с уже остывшим трупом и взвоет, а потом побредет через город, неся мертвую на руках и крича: «Бейте, бейте меня, люди!» Никто не ударит его, и, сопровождаемый молчаливой толпой, он так и добредет до участка. Блатных повяжут над телом, совсем скоро, княжич Урусов и повяжет. Он уже идет по проулкам, преисполненный гнева, и думает, что неладно с его жизнью, если какой‑то полицмейстер смеет говорить таким тоном о нем, кровном княжиче. Подвернувшиеся блатные станут ему отдушиной: они попробуют сопротивляться, и Урусов швырнет на одного свою рысь, другого атакует трясущаяся от чужой ярости ворона, а третьего княжич попросту с наслаждением отлупит и поволочет в участок. Но было в этом городе еще что‑то… Страшное, темное, зловещее, оно неспешно, уверенно ползло по проулкам, и за ним тянулся шлейф кровавой тьмы. Оно то и дело останавливалось, приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь… Сквозь черное марево проступали силуэты домов, зыбкие, как видения… Высокое крыльцо, фронтон с полуколоннами… Взгляд у неведомой твари был выбирающий, и смахивала она на… кухарку, шагающую с корзинкой меж торговыми рядами с живыми курами! Куры топчутся, квохчут, суетятся, не зная, что на одной из них уже остановился этот выбирающий взгляд – эх, хороша! На бульон…
Смертоносная тварь словно ввинтилась в открывшийся проход – Мите показалось, что он видит захламленный полукруглый дворик, облупившуюся стену с неожиданно массивной дверью, край грубо намалеванной вывески: «Домъ мо…» А потом его вдруг резко и сильно затошнило, он хватанул ртом воздух, чувствуя, что задыхается…
Последнее, что видел Митя, была неторопливо катившая по улице крытая паротелега…
– А‑а‑а! – Вода хлынула в рот и нос, он распахнул глаза под водой, забил ладонями и… вынырнул из переполненной ванной, отплевываясь и судорожно дыша. Вода с хлюпаньем переливалась на пол. И была она совершенно черной.
Митя торопливо выдернул затычку и принялся отключать колонку, глядя, как черная вода просачивается в сток, открывая белые фарфоровые стенки ванной. Его снова била крупная дрожь. Он ведь знал, что стоит упокоить хоть одного мертвеца – и нормальной жизни уже не будет. Но ожидал все же чего‑то… да чего угодно! Но чуять каждого убитого в городе – это уж слишком, даже для Нее!
– Оставь меня… больно… не хочу…
– А ты убей – полегчает! – издалека донесся шелестящий шепот, скрипучий смех, и… и словно некая дверь захлопнулась в его разуме, отрезая терзающие его картины.
Митя стоял, опираясь на ванную и дыша шумно, как загнанный зверь.
Шлепая босыми ногами по мокрому полу, он кое‑как натянул на себя панталоны, передернувшись от отвращения, накинул влажную рубашку… и понял, что дальше соблюдать приличия у него просто нет сил. Сгреб в охапку вещи и как был, босиком, вывалился в коридор. Метнувшаяся с его дороги горничная вжалась в стену. Против обыкновения, ему было все равно. Он толкнул дверь, оглядел погруженную в полумрак комнатку – не понравилась: маленькая, убогая и неприбранная. Толкнул вторую – постель сияла в сумраке только что застеленным бельем. Митя свалил вещи у порога, сбросил рубашку и рухнул в кровать, едва сумев натянуть на себя перину.
Позже, сквозь черный, как обморок, сон, он вроде бы видел зажженный газовый рожок на стене, и кто‑то толкал его в плечо, нервно, почти с плачем требуя:
– Дмитрий, встань немедленно, это не твоя спальня!
И голос отца:
– Оставь его, Людмила, у него был тяжкий день! Меня устроит другая спальня.
– Но ведь там же… – Голос тетушки прозвучал беспомощно, а потом и вовсе смолк, и Митя рухнул обратно в непроницаемую, но отчего‑то уютную тьму. Кажется, тьма гладила его по волосам и тихо, почти неслышно напевала.
Глава 9
Утро без штанов
Солнце пригревало лицо, Митя покрутился, пытаясь спрятаться от его лучей под подушкой, но сон уже ускользал. Позевывая, Митя высунулся из‑под перины. Никуда здешняя прислуга не годится, даже шторы задернуть не догадались! Пылинки танцевали в потоке золотистого света, бьющего сквозь чистое, до скрипа вымытое стекло. Митя сморщился, чихнул, сел на смятой постели и принялся озираться. Новомодные бумажные обои с изящным тиснением, мебель, солидная, темного дерева, может, даже чересчур солидная, хотелось бы помоднее, но и так неплохо. Дверь всего одна, значит, своей гардеробной при комнате не имеется, зато есть изрядный дубовый шкап. Разве что кровать с резной спинкой жестковата: Митя бы предпочел матрац потолще, это отец любит по‑спартански…
