Повести световых лет

Согласно преданию, имя городу дали великие глиры, путешественники из далёкой Галактики. После гибели планеты Глир, как утверждали старожилы, те кому удалось спастись превратились в бездомных, кочуя глубинными коридорами Космоса. В память о безжалостном отношении к родной планете и своим городам, глиры подарили шахтёрскому местечку, крохотной точке на карте мира, неземной красоты сады, чудом уцелевший осколок их родного мира. Изумрудно‑сизые можжевеловидные деревья Газолы, красные Мокриды, золотые иглы которых разбегались в мерцающем перламутровом тумане. Розы Ориски нежными пальцами оглаживали кособоко перевитые стволы деревьев Лизид, подпирающих собой глянец небес.

Городом управлял Староста, высокий худой мужчина с разболтанными руками. При каждом шаге его трясло, как механизм из которого выпал шуруп. Бывало он останавливался на улице и часами таращился в одну точку, так что нам, жителям Райских Кущ, приходилось разными ухищрениями возвращать вождя к жизни. Если не удавалось растормошить, а погода стояла ветреная, холодная, мы бережно укутывали его в теплый плед. Затем смоченным в водке носовым платком обтирали лысину, выражая таким образом свою почтительность. Каждый из нас свято верил в носовой платок Старосты, убеждая себя, что это и есть путеводная звезда будущего. И только Пётр, неугомонный правдолюб, бросал презрительные взгляды на жавшихся друг к дружке людей.

– Прекратите, – возмущался, наблюдая за тем, как бережно мы заботимся о Старосте. – Стыдно называть вас людьми!

Жители Райских Кущ осуждали выходки Петра Можжевелова, предлагая изгнать того из посёлка. Нужно отдать должное Старосте. Он умело гасил конфликты, да так, что в его присутствии ругань превращалась в ласковый шепот, а зуботычины в мирные поцелуи. Когда же усмирять Петра становилось невозможно и опасно, Староста вёл себя странно. Не обращая внимания на возмущение жителей, поспешно скрывался в лабиринте переулков.

Бегство Старосты – было, всего лишь, попыткой выиграть время, чтобы тщательно проанализировать происходящее. А было над чем задуматься!

Пётр, облысевший ещё в молодости, был смесью юношеского максимализма и дряхлости, он постоянно невыносимо брюзжал и, вдруг, на глазах изумлённых жителей в течении последних трёх дней оброс волосами. Густая русая шевелюра по плечи, искрилась и струилась чудными изгибами.

– Это знак, – шептались жители посёлка.

Пётр молодел на глазах. Белолицый, с глубоко посаженными синими до обморока глазами, соболиными бровями, чувственными губами. Мы жители, каждый из которых когда‑то давным‑давно испытал на себе подобную метаморфозу – влияние сада Глиров, по‑разному воспринимали происходящее. Преображение Петра вызывало бурю эмоций – от восторга до зависти.

Как только не называли каких‑то тридцать лет назад жителей Райских Кущ во всём мире, и всё благодаря шумихе, поднятой журналистами! Прекрасные дети глиров, хранители сада богини Глир, белолицые ангелы, дети небес! Но шло время и каждый из нас вырубил свои деревья на продажу.

Спустя десятилетия, кроме гнилых пней и худосочных осин на опустевших участках так ничего и не выросло. Пробовали пересаживать растения и деревья, но это не удалось никому, ничего не прижилось. Способность восстанавливать ресурсы собственного организма за счёт сада Глиров осталась только у Петра.

Вечером Староста пригласил домой верных людей.

Начинал издалека, но тема недостойного поведения Петра разжигала в собравшихся искреннее негодование. Староста, ловко вворачивая нужные слова, подводил разговор к интересующей теме.

– По законодательству отцов основателей Райских Кущ, великих Глиров, лес разделен на равные участки между всеми жителями, реестровый документ закреплен межгалактической Печатью и Рубиновым законом. Вырубка деревьев производилась по желанию каждого владельца участка согласно заранее составленному и поданному в городской совет заявлению. Напоминаю, мы живём в толерантном, свободном мире. Каждый волен использовать древесину в личных целях. Лес звездных Глиров помог нам разбогатеть. Пора принимать решение! – повышенным голосом вещал Староста.

– Диковинные ложки, говорящие свистульки и прищепки, изумрудные подставки для чайников, бусы, заколки, гребни – это основной продукт производства Райских Кущ. Туристы выхватывали поделки из рук. Дилеры скупали цветы машинами. Владельцы оранжерей готовы были платить золотом за каждый листочек. Мы, распродавая личные участки, жили в сытости и достатке! – поддакивал помощник старосты, толстый маленький человечек с красным лицом по фамилии Футляр.

– Настало время возродить былое величие Райских Кущ! – пронеслось по рядам собравшихся.

– Возродим! – уверяли доверчивые.

– Сверку! – требовали нетерпеливые.

Но по мере того, как зачитывалась опись нынешнего состояния участков жителей Райских Кущ становилось понятно, что от дивной красоты садов не осталось и следа. Изумрудно‑сизые Газолы высотой в трёхэтажный дом давно спилены и распроданы, розы Ориски сияют в чужих вазах, а сосны Мокриды хороши, как материал для мебельных гарнитуров. Вместе с потерей участков исчезли те самые прекрасные метаморфозы омоложения и красоты, которые давали людям сады Глиров и которыми так бездумно распорядились жители Райских Кущ.

Глиры, покинув провальные переулки Райских Кущ, унесли с собой секрет жизни растений. Жители винили в этом кого угодно, только не себя. А пуще всего Петра Можжевелова.

– Это его происки, – роптали жители, – он подсыпает что‑то в почву. Всё дело в неком тайном порошке.

– Нужно обыскать его дом, – предлагал Футляр. – И немедленно!

– Обыск! Обыск!

Староста понимал, что вместе с вырубленными деревьями его личная власть над городом рассыпается на разноцветные стёклышки. И тогда, прибегнул к излюбленному приёму, по нескольку раз зачитывал документ из которого следовало, что в первозданном виде лесосад Глиров сохранился в одном месте, на участке Петра. Это обстоятельство с новой силой вносило сумятицу в умы собравшихся. Заговор, как чирей, наливался и зрел.

А в это время, ничего не прозревавший Пётр с малярной кистью в руке, сутки напролёт бродил в стылом, продуваемом галактическими ветрами лесосаду. Пётр деловито вышагивал от одного дерева к другому, пристально оглядывал, а затем метил краской каждый ствол.

Одно то, что Петр держался особняком, казалось особенно подозрительным. Он откровенно презирал ночные сходки в доме Старосты.

– И было бы, что полезное от вашего собрания, – высказывался Петр, – а то выходит совсем наоборот, чуть заговоришь о деревьях, как все готовы вцепиться в горло друг другу.

Участок Петра сиял вековой красотой. Чем гуще шевелюра мужчины, тем плотней звездный лес деревьями. Это взаимосвязано. Приветствуя хозяина, лес скрипел, гикал и шуршал пурпуром длинноногих Газол, онемевшие звёзды беззвучно падали в льняные травы, которые вскидывали к верху полупрозрачные стебли, смешиваясь с поющими на ветру изумрудными цветами. Тонконогие сторожа деревьев, чёрные, как зимняя ночь звери Сосолины, шерсть в белых крапах лоснилась на солнце, скалясь, подхватив Петра под руки, ныряли в бушующее многоцветие трав, вспугивали птиц и те, выпорхнув, взлетали одна за другой в небо, играя золотыми хохолками.