Серебряный змей в корнях сосны – 2
– Так их, – обрадовался Мадока и повернулся к Арате. – Идем скорее, хочу узнать, как Кента‑кун этого добился. Мне нужна его техника убийственного взгляда.
Арата не особо радостно согласился и выбрался из‑за стола. Хизаши продолжал хранить молчание, и все же ему тоже было любопытно, что в Куматани успело настолько измениться, раз это стало заметно не только ему, но и окружающим?
Он закончил есть и без спешки направился следом за товарищами.
На улице вовсю светило весеннее солнце, мягко и ласково дул чуть прохладный ветер с вершины горы, и первые распустившиеся бутоны сакуры радовали взор бело‑розовыми крупными цветками. Хизаши втянул носом запах апрельской чистоты и свежести. Дни становились теплее, и больше не нужно было кутаться в шерстяное хаори и прятать пальцы в рукавах. Улыбка тронула губы, и именно в этот момент Куматани вздумалось обернуться.
– Так в чем секрет? – донимал его Мадока, а Куматани смотрел на Хизаши сквозь завесу рассыпавшейся челки так, будто пытался запомнить, и это порождало внутри неприятное чувство тревоги.
– Да, Кента, – подхватил он тогда, подходя ближе, – в чем секрет? Признаться, я ждал, что ты снова начнешь извиняться. Что? Неужели больше не считаешь себя недостойным?
– Эй, за словами следи, – встрял Мадока, но Кента перебил его:
– Я долго думал над тем, что ты тогда мне сказал, Хизаши‑кун.
– О чем ты?
– То, что ты произнес в замке Мори после пропажи Морикавы‑сэнсэя. «Никогда этого не приму», – сказал ты. Это было совсем не похоже на Мацумото Хизаши, какого все знают. Те слова запали мне в сердце, и я долго не мог понять, что они во мне пробуждают. И вот, кажется, понял.
Глаза Кенты в солнечном свете, проникающем через ветви декоративных вишен и слив, высаженных между жилыми павильонами, казались совсем зелеными, яркими и невероятно глубокими.
– Ты забиваешь себе голову ерундой, – Хизаши попробовал обратить все в шутку, однако не вышло. Не с Кентой.
– И я вдруг подумал, – продолжил он как ни в чем не бывало, – что если даже ты готов бороться вместо меня, так почему я опускаю руки? Я собираюсь стать оммёдзи и экзорцистом с вами. Чего бы мне это ни стоило.
Мадока застыл, ошарашенный откровением, будто священной истиной. Арата мягко улыбался и казалось, что для него все было очевидно с самого начала, а вот Хизаши… Хизаши не знал, как правильно отреагировать на то, что буквально поспособствовал чьему‑то просветлению.
Стал вдруг для кого‑то причиной идти вперед.
И поэтому он рассмеялся.
– Какая проникновенная речь! Жаль, Морикава‑сэнсэй не слышал, ему бы понравилось.
Куматани остался серьезен, а потом, вмиг расслабившись и став прежним собой, потеребил бусы, сегодня обвязанные в два оборота вокруг левого запястья.
– Я рад, что сказал это. Простите, что так внезапно.
– Это было очень красиво и смело, Кента‑кун, – похвалил Сасаки.
– Настоящий самурай, – добавил Мадока, от души хлопнув его по спине. Кента невольно шагнул вперед, и его лицо озарилось теплой счастливой улыбкой. Кажется, Хизаши не видел ее много месяцев, наверное, с самой осени. И он удивился тому, что вообще думает о чем‑то столь незначительном. В какой момент это вдруг стало для него важным?
Хизаши не тронулся с места, глядя в спину удаляющимся товарищам. В душе проснулась непривычная ревность – расстояние между ними увеличивалось, и Хизаши ни с того ни с сего почувствовал себя лишним. Он зашипел сквозь зубы, напугав проходившего мимо воспитанника с горой свитков до самого подбородка, выдохнул и пошел в другую сторону. Вместо занятия у Сакурады он лучше помедитирует тихо где‑нибудь на солнце, ему это сейчас нужнее бессмысленного махания деревянным мечом.
Так он и поступил. Спрятался вдали от жилых построек, в кружевной тени деревьев, и отключился от мира. Его тело сделалось легким, невесомым, а мысли потеряли четкость. И внутри самого себя Хизаши снова стал гибкой серебристо‑белой змейкой, не подчиняющейся глупым человеческим законам. Так он и сидел, пока солнце не прошло зенит, а урок у Сакурады‑сэнсэя успел дважды смениться другими занятиями. Лучи перестали скользить по лицу шершавым горячим языком, и Хизаши открыл глаза. Напротив него, отражая позу, сидел Морикава‑сэнсэй.
– У… учитель?
Морикава медленно поднял веки, и его рассеянный взгляд сфокусировался на Хизаши.
– Мацумото‑кун. Надеюсь, я не помешал твоей медитации, ведь ради нее ты заставил своих друзей придумывать тебе оправдания, – произнес Морикава. – Впрочем, Сакурада‑сэнсэй не из тех, кого устроит причина прогула меньшая, чем смерть. Но я вижу, хвала богам, ты в полном порядке.
– Я неважно себя чувствовал, поэтому решил позаниматься рэйки[1] в одиночестве, – легко солгал Хизаши, глядя учителю в глаза.
– Верно, ты на голову опережаешь других своих сверстников, – кивнул Морикава. – Однако после возвращения из замка лорда Киномото ты ведешь себя необычно. Необычно для Мацумото Хизаши. Скажи мне, ведь я твой учитель. Что с тобой творится?
Хизаши охватил страх, потом гнев, а потом он спокойно возразил:
– Со мной ровным счетом ничего не творится. Мы все немного волнуемся из‑за Гаппай‑но хи.
– Разве? Я не помню, чтобы ты когда‑то по своей воле прикасался к мечу, даже бамбуковому.
– Не все готовы открыто выражать свои чувства, как это делаете вы, – протянул Хизаши, уже с трудом скрывая недовольные нотки. Морикава выводил его из себя назойливыми попытками изображать заботливого наставника, тогда как всем было очевидно: ему бы самому такой не помешал. Хизаши знал, что может убить его, даже не прибегая к скрытой силе ёкая. Понимал ли это сам Морикава? Едва ли. Он был похож на взрослую версию Куматани, и Хизаши очень постарался не думать о том, что именно это заставляло его видеть в учителе только плохое.
– Может, тебе просто стоит почаще улыбаться друзьям?
От досады Хизаши сильнее стиснул зубы. А Морикава смотрел с ласковым беспокойством, и пламя ярости – от того странной и даже пугающей, что вызвана была столь незначительной причиной – разгоралось все сильнее.
И тут, как спасение свыше, совсем рядом послышались возбужденные голоса.
– Смотрите! Это же Морикава‑сэнсэй!
– Сэнсэй!
Захрустели ветки, пропуская прущего напролом Мадоку. За ним, прячась за широкой спиной, шел Сасаки, Кента замыкал. И вся эта компания заполнила крохотную полянку шумом дыхания, запахами и эмоциями, которых Хизаши, разумеется, не видел, но которые будто сделали воздух душным и плотным. Захотелось нырнуть в траву и ускользнуть прочь.
– Когда вы вернулись, учитель? – спросил Сасаки, усаживаясь рядом. – Мы очень переживали.
[1] Рэйки – в контексте данной книги: техника медитации для исцеления.
