Шёпот Колыбели. Кетаб третий

Импер‑командор кивнул. Мальчишка действительно не так глуп, как может показаться.

– Да, ты прав. Мы должны что‑то придумать. Ты должен. Потому что двор послушает только тебя, Мантиса Ликантора Хордрона.

– А если… – Мантис присел на кровать, глянул на Равистера снизу вверх. – Если объявить, что Стратус уехал подавлять очередное восстание? Срочно, посреди ночи? Состряпать какое‑нибудь слёзное донесение из Мерртины, быстренько отправить на север лирну‑другую в самую глухомань, в льды и снега, а на вопросы знати и двора отвечать, что возглавил их Стратус Ликантор. Да, не предупредил. Очевидно, как надел на палец перстень с императорской печатью, решил, что ему никто не указ. Зная его любовь к военным походам, народ поверит, пропустит нестыковки мимо ушей. Что думаешь?

Командор сцепил руки в замόк, постучал большими пальцами друг о друга. Он лихорадочно обдумывал, сможет ли Меркарий Авентор, командующий четвёртой армией – той, что осталась в империи и не участвовала в сражениях на Эструдейле – подтвердить это. Нет, пожалуй, рисковать не стόит. Проще написать фальшивый приказ от лица Стратуса, торопливо собрать несколько лирн и кинуть их в северным рубежам, а генерал‑командора поставить перед фактом позже. Не смотря на заверения Лордрака, что каждый продаётся и покупается – вопрос лишь в цене – он не до конца верил, что Меркарий согласится предать империю. С ним нужно действовать тоньше и хитрее.

Но сама идея Равистеру понравилась. Любые боевые действия – это риски. Сообщить народу, что Стратус погиб на севере, даже логичнее. Ведь с покушением он мог бы справиться – да он и справился: он убил пятерых отменных людей Лордрака. А война есть война. Шальной арбалетный болт, вражеский меч, засада… Достойная смерть воина.

Первоначальный план крошился вдоль и поперёк, опадал, точно сухая глиняная крошка с гончарного круга, а вал заговора всё вращался и вращался, не собираясь останавливаться и даже замедляться.

Что же, решено. Нужно срочно отправить войска на север – надолго и как можно дальше – а как только агенты разыщут и убьют принца, объявить о двойном горе: о гибели императора вследствие заговора Нэскайларда и трагической смерти Стратуса на далёком севере. Единственный наследник, Мантис Ликантор Хордрон, сможет взойти на трон на законных основаниях.

– Отличная идея, ваше высочество, – произнёс Равистер с поклоном. – Вы будете достойным правителем, мудрым и проницательным. Готовьте вашу речь, а я немедля займусь отправкой войск.

Принц встал. В глазах его горел огонь, как и в глазах отца. Импер‑командор сразу вспомнил молодого Хордрона. Именно таким тот занял трон. С таким же огнём в глазах он отплывал к берегам Фольнарда, чтобы покорить южаков.

Тогда они ещё были хорошими друзьями.

– Найди предателя, – процедил Мантис. – Найди – и убей.

Равистер Горн вновь поклонился и быстро вышел, оставив принца одного. Предстояло много сделать за эту ночь. Очень много.

 

***

Жаркое южное солнце палило нещадно.

Генерал Бейрас дер Ластэр, главнокомандующий Нэскайларда, прошёл вдоль укреплений, оглядел внимательным взглядом павезы, приготовленные пехотой на случай арбалетного огня противника. В перемирие, объявленное дафиаркамцами, он верил слабо, поэтому отдал строгий приказ быть готовыми к внезапному нападению. Регулярные смотры вновь прибывающих добровольцев он устраивал раз в несколько дней. Вот и сейчас Бейрас неспешно шёл мимо солдат, что выстроились в ряд около вышек, глядя на высокое – во всех смыслах – начальство. Начищенные нагрудники ярко сияли на солнце, но ещё ярче сияли глаза: восхищённые, яростные, горящие огнём праведного гнева к северным захватчикам.

Генерал усмехнулся и двинулся дальше. У небольшого отряда под стягом лорда дер Варгета он задержался, зорко углядев в задних рядах старые доспехи, некогда повсеместно распространённые диры, в народе прозванные дирюгами. Командиры вытянулись, гаркнули на солдат, но Бейрас махнул рукой – мол, «вольно», и зашагал вперёд, к дальним укреплениям.

Однако вид кособоких дирюг, выуженных из дедовых сундуков, зацепил. Генерал быстро закончил осмотр и удалился в свою палатку. Остро захотелось остаться одному, подумать, вспомнить. Сколько же лет прошло? Когда успела подкрасться старость, проклятый лазутчик?..

Приказ о новом доспешем снаряжении король Раугард дер Вэйл издал более сорока лет назад. Тогда же в королевстве появились пики и тяжёлые наземные павезы против кавалерии, пришли – и быстро вытеснили копья и круглобокие адагры, тоже с лёгкой руки молодого капитана дер Ластэра. Бейрас вспомнил, как самозабвенно вырисовывал детали будущего снаряжения для кузнецов и бронников. Изменял яркие, хранимые в памяти образы, стараясь придать им оригинальный вид, но сохранить прежнюю функциональность.

Рисовать он любил с детства. Правда, в те далёкие времена Бейрасом звала его лишь мать – маленькая, тихая, вздрагивающая от любого крика или резкого движения. Звала тайно, шёпотом перед сном, приглаживая непослушные чёрные волосы сына и рассказывая о далёкой стране, которая могла бы стать ему настоящим домом.

Все остальные звали его Бирус.

Обычное имя. В любом городе необъятного Дафиаркама таких Бирусов носились десятки по мощёным улицам, стуча босыми пятками и вытирая сопливые носы.

Отца Бирус любил. Статный, красивый, с седыми висками, когда он заходил в дом после долгой отлучки, мальчик всегда вихрем мчался навстречу, тянул руки, приветливо кричал «Паапкаааа!» Отец наклонялся с широкой улыбкой, подхватывал, кружил и непременно кидал к потолку, ввысь, ещё чуть‑чуть – и голова коснётся балки. Бирус сладостно замирал на краткий миг на самом верху, а потом птицей летел вниз, в любимые объятья, пахнущие дорожной пылью, пόтом, ветрами и далёкими землями.

Мать осторожно выглядывала из‑за косяка, теребила подол платья, шагала к отцу лишь после того, как тот опускал сына на пол и протягивал свои сильные руки к ней навстречу, произнося неизменное «Ну здравствуй, радость моя!». Осторожно, словно по острию ножа, она подходила, приникала к широкой груди. И отец крепко обнимал её, целовал чёрные, как ночь, волосы, высокий лоб, бледные губы и тихо‑тихо бормотал какие‑то слова, а мама всегда плакала.

Следующий день после возвращения отец всегда посвящал сыну. Поднимался рано, по давней армейской привычке, входил в комнату ещё затемно, откидывал мягкое тёплое одеяло.

– Вставай, Бирус! – раздавалось громогласное. – Увольнительную всего на три дня дали! Нам надо столько всего за эти дни переделать! Некогда валяться, засоня!

И Бирус вставал, моментально просыпаясь и радуясь, заранее смакуя предстоящий день.

Ведь этих дней, что отец проводил дома, было так мало…

Жили они в небольшом имении на севере Нордтрона. Отец служил в столице, но семью перевёз подальше – дед и тётка люто ненавидели маму и особенно его, Бируса. Уже став старше, мальчик узнал от кузена Риса Клетиаса, что всему виной мамино южное происхождение.