СССР 2010. Пионер – ты в ответе за всё!

– Проблема не в самой политинформации, а в ее подаче, – я покачал головой. – Больше половины того, что нам говорят – это топорная и неуклюжая пропаганда, не несущая никакого смысла. А еще процентов тридцать – выдумки и фантазии о Западе. И в итоге те крупицы реально важной информации теряются под ворохом пустопорожней болтовни. Но самое страшное не в этом, а в людях, что делают эту трепологию своим смыслом жизни. Как вот эта Зайцева. Зуб даю, что она кроме комсомола нигде никогда не работала и умеет только молоть языком. И заметь, она уже в райкоме, а дальше, глядишь, и в обком попадет. Все выше и выше. А теперь представь, что все руководящие должности займут подобные ей, кто ничего не умеет делать руками, зато всеми силами пытаются показать свою значимость бесконечным потоком той самой политинформации и иже с ними. Представил?

– Ну как‑то не очень, – задумался Роман. – Кто ж таких людей на ответственные должности поставит?

– Да те из них, кто пролез раньше. Рука руку моет, а рыбак рыбака, как известно, издалека видит. – Я пожал плечами. – И в итоге вместо дела будут бесконечные воспевания, как хорошо в стране советской жить, и так далее и тому подобное. Просто потому, что трепологам на местах тоже надо создать видимость работы. И чем дальше, тем больше. Потом пойдут приписки, потому что заниматься делом‑то некогда, у нас бесконечные собрания, сходки, съезды, где говорят и говорят, и говорят, а работа стоит. Но даже если что‑то и делается, то очень криво и хреново, потому что начальник ничего не знает, кроме воспевания идей коммунизма, а на этом ты нормальный автомобиль не построишь, да и ту же свинью не вырастишь. Ей, животине, вообще плевать, какой строй на дворе, лишь бы кормили вовремя, было сухо, тепло и мухи не кусали. Но если за ней не ухаживать, она сдохнет, а зерно сгниет. Но разве может руководитель‑балабол позволить, чтобы его уличили в некомпетентности? Вот и напишет в отчете, что все идет, как надо, даже с превышением плана. А в реальности дела будут идти все хуже и хуже. И вот этот диссонанс, когда своими глазами ты видишь, что в стране полная жопа, а тебе рассказывают на бесконечных партсобраниях, как весело и богато мы живем, именно это и будет концом государства рабочих и крестьян. Понимаешь?

– Этого не может быть в принципе! – жестко отрезал Ромка. – Данные с производств проходят через единую сеть вычислительных центров, а там приписки сразу видны становятся. Ты хоть в отчете миллион свиней напиши, но если сдал сто голов, то так и будет. Разве что посадят за фальсификацию документов. Так что хрень ты полную несешь. Ну ладно, не полную, я понял твою мысль, что во главе должны стоять люди, имеющие образование и опыт настоящей работы.

Но все же идеологическая составляющая тоже важна! И из‑за одной… ну ладно, трех, паршивых овец не стоит считать, что все остальные такие же! Я не такой! И мы собирались написать в обком, но ты выпендрился, и теперь тебя вышвырнут из комсомола, и ни я, ни Алена Михайловна ничего сделать не сможем!

– Да вы бы и так ничего не смогли сделать, если я правильно понимаю, откуда ветер дует. – Я тут же вспомнил Галкина‑старшего, у которого хватало сил и влияния провернуть такое, а ведь еще был неведомый Барон, и крестный отец игровой мафии, что послал по мою душу киллера. – Так что не лезь в это дело, целее будешь.

– Знаешь, что, Чобот. – Ромка резко ткнул пальцем меня в грудь. – Иди‑ка ты на хрен. Я сам буду решать, что мне делать. Если тебе на свою жизнь насрать, есть люди, которым нет. И это не только я. Мы верим, что ты ничего не воровал, и лично я сделаю все, чтобы это доказать. С тобой или без тебя. Потому что я комсорг и это моя обязанность. А ты иди дальше, жалей себя, психуй, разрушай свою жизнь, дебила кусок, но если сдашься после первой же проблемы – ты мне больше не друг!

Еремин развернулся и зашагал по коридору, а я остался стоять, пораженный его экспрессией. Нет, я и раньше считал, что Ромка нормальный парень, даже когда был полным идиотом и забивал болт на все, он не бросил меня, пытался тащить как мог, но я считал, что это из‑за его желания хорошо выглядеть в глазах Яковлевой. Все же от того, что напишет секретарь комсомольской ячейки школы, очень многое зависит в дальнейшем.

Но сейчас он меня поразил хотя бы тем, что считал меня своим другом, несмотря на все наши разногласия в прошлом. И если подумать, он первый и почти единственный, кто сразу поверил в то, что я изменился. Так что даже меня, старого циника, сейчас пробрало. Но и бежать извиняться я не собирался. Комсомол – это неплохо, но и без него люди живут, тем более что еще ничего не закончилось. Я не шутил насчет суда, слава плагиатора мне была категорически не нужна. И я был готов идти до конца, хоть до того самого ЦК партии. Хотя бы потому, что иначе потерял бы уважение к самому себе, а без этого какой смысл жить.

 

Глава 3

 

– Это правильно, молодой человек, что вы сразу ко мне приехали, – Иосиф Эмильевич налил чай в чашку и пододвинул ее ко мне. – Но таки могли это сделать и до того, как наворотили дел. Хотя бы позвонить. Я не скажу, что большой специалист в делах комсомола, но кое‑что мог бы посоветовать.

– Слишком быстро все случилось, – я поморщился, принимая напиток. – Такое впечатление, что это домашняя заготовка. Всплыла эта история с плагиатом, и сразу бах! И тебе товарищи из райкома партии и из комсомола, и тут же это… Аристарх.

– С Матвеем, значит, познакомились, – кивнул Цемель, наливая чай теперь уже себе. – Замечательно. И как вам?

– Крыса, – я не стал выбирать выражения и вывалил все, что думаю. – Для своих лет, конечно, выглядит импозантно, но прям несет от него гнилым душком. Уверен, он если не инициатор этого судилища, то активный участник. Устроили, блин, плохого и хорошего копа. Я только не понимаю, зачем? Что дало бы, если бы я признал, что пару строчек к песне взял у другого автора? В чем смысл всего этого?

– Эх, Семен, Семен, – укоризненно покачал головой продюсер. – Ты сам не понимаешь, что на тебя свалилось. Да половина поэтов за твои стихи руку отдадут, а другая – обе. И дело не в том, что ты хорошо пишешь. Уж извини, но половина текстов такой примитив, что мама дорогая. Обнять и плакать. Но при этом все они ложатся на музыку так, что хоть сейчас иди на студию звукозаписи. А это и слава, и деньги.

– Что‑то по Митрофанову не видно, чтобы он бедствовал, – я припомнил разодетого словно английский денди парторга. – Да и что сделает одна песня? Стоило мараться.

– Еще как стоило, дорогой ты мой человек, – покачал головой старый еврей. – Где одна, там и две. Или три. Кстати, сколько их там у тебя, мне ты эти записи не показывал. Ведь главное было – тебя зацепить, а там уже раскрутить по полной. Может, отобрать все не получилось бы, но как минимум Матвей соавтором бы стал. А это для него очень много стоит, и главное тут далеко не деньги.

Иосиф Эмильевич перелистнул пару страниц тетрадки, которую я забрал у Ленки, и постучал по ней пальцем. Я молчал, слушая, что скажет старший товарищ. Не то чтобы я не понимал, что двигало Аристархом, но при этом что коммунистическая идеология, что советский шоу‑бизнес был для меня терра инкогнито. Да и не советский тоже, чего уж греха таить. А что творится во всех этих Союзах писателей, композиторов и прочей богемы, я даже представить себе не мог. Так что в такой ситуации не грех обратиться к умному и опытному человеку, что варится в этой кухне больше, чем лет этому телу.