Терра неизведанная
– Всегда грустно наблюдать подобное. Истина всегда открыта, но человека может ослепить жажда поиска тайных причин и связей либо подсознательный страх перед справедливым миром. Как ты считаешь, Микаэла, что теперь ждёт этих молодых людей?
В ответ женщина в комбинезоне усмехнулась:
– Узнаете из утренних газет, док.
Алёна Калинина
Человек с быстро‑бьющимся больным сердцем
Однажды человек с быстро‑бьющимся сердцем закрылся в чулане и заплакал.
– Да, – говорит плачущий человек с быстро‑бьющимся больным сердцем, – я закрылся в чулане и плачу, потому что время моё так быстро идёт. Часы превращают дни в минуты, а минуты в считанные секунды. Тук‑тук! Тук‑тук!
Раньше, когда я был ещё крохой, сердце моё билось медленнее. Я был как маленький Будда, не знающий горести и печали. Но с каждым годом, с каждым новым шагом, стук моего сердца учащался, и я не в силах был его удержать. Тук‑тук! Тук‑тук!
Я стал проживать один год за два, два года за четыре и так далее, и сердце до сих пор никак не унимается. Я прожил не так много времени, но уже ощущаю себя стариком. Время злобно шутит надо мной. Усмехается над бедным маленьким человеком. В 10 лет у меня уже росла пушистая борода и первые морщины начинали шрамировать моё лицо, в 20, мои суставы стали хрустеть, а кости ныть от малейшего дуновения ветра. Сейчас мне 29, и мне кажется, что сердце моё от бешеной скорости может разорваться. Будто кто‑то берет его большими безжалостными руками и выжимает все его жизненные соки до последней капли. Тук‑тук! Тук‑тук!
Я знаю, это руки Времени. Это Оно засыпает меня своими колючими песками, и я старею, я умираю, не прожив ещё и половины жизни, которой живут обычные люди. Кажется, при рождении мне попалось бракованное сердце, потому что оно решило отсчитать сразу 100, положенных мне судьбой, лет за 30. Я умираю молодым стариком, не в силах удержать его стук.
Как больно, как одиноко, моему быстро‑бьющемуся сердцу!
Оно болит от скорби! Тук‑тук. От жалости к себе! Тук‑тук. От отчаяния и неизбежности! Тук‑тук. Болит из‑за лжи! Тук‑тук. От предательства! Тук‑тук. От страха перед неизвестностью! Тук‑тук. Тук‑тук. Тук‑тук…
И я буду сидеть в этом чулане и плакать, надеясь, что моё больное сердце, которое скоро, кажется, будет биться со скоростью света, хоть кто‑нибудь услышит.
Так, закрывшись в чулане, целую вечность плакал человек с быстро‑бьющимся больным сердцем, в надежде, что до кого‑то долетит его сердечная боль.
Но не знал этот человек, что ни одно сердце на Земле не может болеть. Оно либо стучит, либо останавливается…
Тук‑тук. Тук…
Александр Камаев‑Левицкий
Картинки лета
Четыре чернильно‑чёрных силуэта сидящих на венчике крыши, были ясно видны на фоне догорающего заката. Это дворовые коргоруши[1] собрались встречать восход праздничной луны. Постепенно бесцветная черепица стала темно‑вишнёвой, потом красной, и вот уже на фоне тёмного неба блистает красным золотом крыша старого дома. Четыре кота обрели родной чёрный цвет, но поднимающаяся луна подарила им окантовку жёлтого золота.
Никто не будет нынешней ночью вскрывать холодильники в поисках сметаны, сбивать когтистой лапой, подвешенный на ночь, ком будущего творога, из‑под марлевой оболочки которого брызжет сыворотка. И уж точно, никто не слямзит спрятанную под спальное ложе тушёнку.
Сегодня объявлен мораторий на ночное похищение еды. Главные сельские ворюги: хорьки, ласки и коты пойдут на праздник. Всё, что им надо, они стырили вчера. Спите спокойно утки, куры и хозяйки – никто вас не тронет.
Я дремлю на вынесенном во двор под окно нового дома старом диванчике. Полусонным взглядом наблюдаю метаморфозу перехода дневных цветов и запахов в ночные. Жду, когда над прудами грянет лягушачий хор. Вот‑вот проснётся дедушка, и мы начнём трудиться. Пусть он поспит подольше, сегодня предстоит работа – тяжкая, но короткая. Всё равно сны вещие кажут на утренней зорьке.
– Лови татя! Бей рыжего! – Раздался из заросшего хмелем старого дома хриплый скрипучий крик.
Я невольно отметил, что Махно снова простыл. Всякий раз одно и то же. Как новый дом построишь, так старого Махно не дозовёшься. Этому новому дому, под которым я сижу, сто лет уже в обед, а всё равно числится «новым». Фундамент, на котором он стоит, ещё при древних греках ставили. Правда, в старом доме фундамент ещё альбенский. Были тут такие, эльфам родня. Так и живём. Обветшает один дом, ставим рядом другой, но на старом фундаменте.
Сквозь решётку подвала выскочило существо похожее на большую рыжую крысу и метнулось со двора… Но не успело! С крыши навеса, под которым я лежу, слетела бело‑чёрная молния прямо на загривок крысуну. Это моя любимица Изя. Когда она помещалась на ладошке, то сильно любила выковыривать из творожка изюм. Потому и назвалась Изюминкой – сокращённо Изя. Теперь‑то она – Мама‑кися. Обладательница особенно бархатного тембра урчания и убийца крыс. Вот только не понял, кто раньше поспел, то ли кошка, то ли коты, то ли домовой? Потому, что глазом я моргнуть не успел, как все они окружили беглеца.
Махно притащил каминные щипцы и старательно тыкал в чёрно‑жёлтый клубок дерущихся тел. Его жена‑кикимора тоже изредка совала туда спицей. Ну что ж, надо идти вершить суд и расправу.
При моём приближении Махно просипел:
– Я его все‑таки поймал! Этот чубайс[2] монеты из фундаментов выковыривает, чтобы, значить, дом не стоял, а люди не помнили родства, – и, повернувшись к крысе, закричал: – Отдай деньгу, гад!
[1] Коргору́ши или колове́рши – в восточнославянской мифологии существа мелкого размера, служащие на посылках у ведьм, домовых либо дворовых. В качестве самостоятельных персонажей почти не встречаются, в отличие от южнославянских злыдней. Люди видят их в основном в образе кошек, преимущественно чёрной масти. Коргоруши – помощники дворового приносят своему хозяину припасы или деньги, воруя их из‑под носа соседского дворового. Соседские коргоруши, в свою очередь, могут поступать схожим образом, подстраивая якобы «случайное» битьё посуды или потери, которые нельзя ни предусмотреть, ни отвратить
[2] Чубайс (чубась, чубысь, бесёнок рыжий) в низшей мифологии великоруссов и латгальцев: – «маленький, рыжий, зловредный и вонючий домовой дух». Чубайса представляли в образе «пузатой рыжей крысы, с лицом вроде человеческого». Чубайс вселяется в дома по воле злых колдунов, тушит огонь в очаге, требуя выкуп либо зерном: «все в амбарах поберёт, из сусеков заметёт» либо животными: «что мычит да блеет, квохчет да лает, коровы да собаки – гони в буераки, курку и козлищу – ко мне в логовище», но не потому, что хочет
есть, а затем, чтобы заставить людей голодать: «Не ест он ни жита, ни мяса, не пьёт ни пива, ни кваса, а сыт бедою людскою». Чубайс сначала поселяется в одной избе, но если его не выжить, может «цельную волость запустошить».
