Величие. Книга 2

Печальный голос девушки демонстрировал беспомощную покорность не в пример дерзкой внешности, а Пьерше гадал, сколько правды было в этих словах – не выдумывала ли, надеясь выжать из встречи всё что можно? Впрочем, это было её дело, в отношении которого он не собирался вести разведку. И эта удочка под видом унижения и грубой власти над собой, которую она в любом случае предлагала, не интересовала его. Но ею можно было воспользоваться по‑другому.

– Довольно, иначе я боюсь, что у вас потечёт макияж, а вы явно потратили не пять минут, чтобы очаровать меня.

– Я не плачу, – криво усмехнулась Олеандра. – И не заплачу. Женщины не такие слабые существа, как вы думаете.

– О, неужели? Охотно верю, ведь ваше унижение ради несчастной матери уже достойно награды.

Под взглядом удивлённой служанки он встал, направляясь в соседнюю комнату, и принёс ампулу с иглой. Надавив на неё пальцем, чтобы проткнуть кожу, Пьерше позволил тёмно‑красной субстанции полностью заполнить ёмкость и, запечатав, протянул девушке.

– Если вы думаете, что мои слова о свободе выбора были ложью, то глубоко ошибаетесь. Ладно, идите, уже очень поздно. – Он тепло улыбнулся, показывая, что не разозлился. – Возьмите с собой эклеров, я сейчас попрошу, чтобы вам упаковали. И спасибо, что пришли.

Он следил за её лицом, когда прибавил про ложь, но так и не смог из любопытства определить истинных намерений. Возможно, слепая мать всё же существовала. Или Олеандра была слишком беспринципной, чтобы смущаться. Но он выбил почву у неё из‑под ног, лишив превосходства жертвы. Их битва только начиналась: без сомнения, тщеславие Олеандры не позволит ей так просто упустить симпатии графа.

И точно: она явилась через два дня, взволнованная и совсем не такая зажатая, как в прошлый раз. Они мило поболтали, выпили по его настоянию чаю, и он снова выпроводил её под предлогом, что его ждут дела. Дальше происходящее закружилось в ритме вальса. Когда бы они невзначай ни сталкивались – Пьерше подозревал, что стараниями Олеандры, – он сокрушал её остроумием и весёлой галантностью. Она начала кокетничать и выбирать помаду ярче обычного. А однажды, переводя дыхание, со слезами на глазах, она тихо призналась, как ей жаль, что в своё время незаслуженно и жестоко его обидела. Это был триумф. Это было упоение… После этого они несколько раз встречались у него в квартире, где девушка вела себя гораздо более раскрепощённо… ну а затем всё закончилось, как обычно. Олеандра, как и прочие, обнажила свои истинные намерения. Почему‑то все они считали, что их тела обладают для него магнетическим притяжением, против которого он не сможет устоять.

– …Тогда почему?!

– Потому что мне так удобно. Не делай вид, будто ты осталась внакладе. Те слова про слепую мать – ты ведь солгала?

Она задрожала, сглатывая под его ясным и насмешливым взглядом.

– К… как? Откуда?

– Знаешь, сколько раз я это слышал? – снисходительно покачал головой Пьерше. – Все вы думаете, что особенные.

Слова хлёсткие, как пощёчина. Она… Олеандра на самом деле не могла сказать, что по‑настоящему чувствует. Было невозможно отрицать обвинения графа, потому что в них присутствовало зерно правды, и тем не менее он не понимал главного. Что, полюбив, она уже раскаивалась в том дерзком обмане, что желала становиться лучше ради него… Но заверения в искренности, отчаянные слёзы застряли на полпути в горле. Он бы не поверил им. Даже если бы Олеандра никогда не лгала ему, ни нежность, ни отчаяние не произвели бы на него впечатления: его сердце знало лишь холод и расчётливость. Как она раньше этого не замечала? Этот мужчина искал себе лишь приятное развлечение… И теперь, ощутив, что она больше никогда не увидит ни задорной улыбки, ни заботливого жеста, ни страстного объятия – только равнодушный, скользящий взгляд, – Олеандра испугалась.

– Но всё же было так прекрасно, – пробормотала она, пытаясь собраться силами, но самообладание ей изменяло.

Ей было жалко себя и вспыхнувшей, но ушедшей надежды на нечто лучшее в этой жизни.

– Всё когда‑нибудь кончается, – дипломатично заметил Пьерше и бросил взгляд на настенные часы. – Так, мне пора ехать, и мы как раз закончили. Вот, держи, можешь не возвращать.

Олеандра машинально взяла протянутый платок – было в этом жесте что‑то настолько грубое, обесценивающее, что не оставалось больше никаких сомнений: это конец, раз и навсегда. Она вышла в мертвенном оцепенении, думая, что больше никогда и никого не полюбит. Что это слишком жестоко, и она не понимает, чем заслужила такую кару. Затем у неё подкосились ноги, и Олеандра схватилась за стену, словно за край обрыва, чувствуя, как из неё уходит жизнь. Рыдание вырвалось сдавленным хрипом, и, не заботясь более о внешнем виде, она заплакала, до сих пор не желая расставаться с упованием на то, что, может быть, он всё ещё выйдет, всё ещё утешит… но надежда таяла с каждой минутой.

– Ты чего? – Рука, которая её дёрнула под локоть, была жёсткой, чужой и непривычной.

Девушка испуганно замерла, отнимая платок от опухшего лица, и увидела баронессу Шертхесс.

– Нет, неправда, я его любила! Скажите, прошу, скажите ему! – Смутно вспомнив некогда оказанную помощь, Олеандра, как в лихорадке, кинулась к ней.

– Ну и дура, – презрительно хмыкнула баронесса, отстраняясь.

 

Когда Сепиру зашла, Пьерше лежал в кресле, тоже переваривая сцену. На долю секунды на его лице можно было уловить печаль – не ту, что вызвана горечью раскаяния, а сопряжённую с чувством опустошения. Однако стоило щёлкнуть дверной ручке, как граф Круазе встрепенулся, и, какие бы размышления ни туманили его сознание, они тут же рассеялись перед более насущными делами.

– Как ты ни придёшь, всё неудачно. – Пьерше криво усмехнулся, пряча смущение.

– Меня не интересуют твои девки, – равнодушно отрезала баронесса. – Я с самого начала сказала, что она жертва глупости и несамостоятельности, которые воспитывали в ней с детства. Когда я перекрою́ эту страну, задав новые стандарты образования, придет новое поколение женщин, которые перестанут думать только о том, как бы поскорее выскочить замуж.

– И все они будут такими, как ты: холодными колючками, – не удержался от шпильки Пьерше, вставая из‑за стола.

– Да уж, смотри не уколись, – вернула усмешку Сепиру. Продолжила уже деловито: – Я получила записку от Аурелия, он приглашает нас на обед.

– Да, я тоже. Зачем ты сюда, кстати, приехала? Там бы и встретились.

– Мой дядя нашёл кое‑что интересное, но я пока что не хочу поднимать эту тему при Аурелии. – Даже в кабинете с плотно закрытыми окнами и дверями Сепиру подошла вплотную, понижая голос вполовину.

Трагедия, потрясшая Белую империю четыре месяца назад, оставила кровавые следы даже в государственной системе: среди погибших Брунгервильссов числился также и князь Грев, брат императрицы Юйсинь, возглавлявший Министерство внутренних дел и сыска. Вакантное место удалось занять барону Шертхессу‑второму – не без протекции своей племянницы. Теперь фавориты императора получили доступ к весьма обширному источнику информации, в том числе и против недругов. Но пока что все силы были брошены на расследование трагедии.