Величие. Книга 2

Арэйсу несколько раз указывали Его Величество Келсия на балу, и она хорошо запомнила его внешность. Да кто угодно догадался бы, кто этот норд, чью голову будто бы озаряло сияние! Услышав вопрос, Арэйсу исступлённо бросилась к нему, цепляясь за рукава камзола.

– А… я… моя семья хочет отказаться от меня. Прошу вас, помогите! Помогите!

Он казался ей твёрдым, точно выплавленным из стали, и у неё не хватало сил, чтобы сжать его ладонь или потрясти за пояс, и потому она только, как утопающий щенок, заглядывала в его лицо своими круглыми, потемневшими от ужаса глазами.

– Ах, вот как всё повернулось, – задумчиво протянул император. На мгновение Арэйсу испугалась, что сейчас он тоже назовёт её мерзкой, однако Его Величество улыбнулся и погладил её по голове. – Не переживай, конечно, я тебе помогу. Твой отец очень вспыльчивый. Нужно его образумить. Только знаешь, в чём проблема? Сейчас я еду в гости именно к твоей семье.

Арэйсу сдавленно глотнула воздух, как придушенная гончей птица, но он поднял палец, призывая к вниманию.

– Как ты смотришь на то, чтобы я тебя спрятал в сундуке под сиденьем? Там тебя точно никто искать не будет. А потом отвезу к себе, пока твои родные не смягчатся. Но для этого тебе придётся долго сидеть в темноте – там жёстко и неудобно. Сможешь?

Арэйсу кивнула. Она была готова на что угодно и даже с трудом соображала, что и зачем от неё требуется. Для неё были главными только три слова, выхваченные из наставлений императора: он ей поможет.

В карете Его Величество Келсий поднял верх сиденья, и Арэйсу, даром что маленького роста, влезла в этот ящик.

– Извини, единственное, что могу тебе предложить. – Он протянул ей пару вышитых подушек, но толк от них в действительности оказался небольшой. Карета закачалась, и Арэйсу с замиранием сердца поехала обратно домой. – Что бы ни случилось, не произноси ни звука, – последним напутствием прозвучал голос императора.

Арэйсу закрыла глаза – в кромешной темноте всё равно было не на что смотреть – и стала молиться Всевидящей Бездне, чтобы та уберегла и спасла её. Возвращение в родное поместье показалось ей невыносимо долгим, а затем лай собак, знакомые голоса горничных и лакеев обрушились на неё отовсюду, заставляя сжаться в комок. Карета встала, накренилась под тяжестью выходящего императора, и оглушительно у самого уха громыхнула дверца. Вновь затрясло. И теперь уже появились запах конского пота, навоза, храп лошадей и шорох сапог по гравию – прислуга то ли поила животных, то ли возилась с упряжью. Ещё через несколько минут всё стихло и наступила полная вопрошающая тишина, в которой так легко поддаться панике и закричать.

Слабо пахло лакированным деревом, сверху из‑под досок просыпалась струйка сора. Конечности быстро затекли и начали болеть, но Арэйсу находилась в таком нервическом напряжении, что не позволяла себе ни шевелиться, ни даже вздохнуть полной грудью. Больше всего она опасалась чуткого носа гончих, хотя, вообще‑то, их держали под замком в вольере.

Наконец сквозь пелену заржали отдохнувшие лошади и экипаж пришёл в движение. «Спасена», –подумала Арэйсу, полумёртвая от страха. Спустя ещё некоторое время крышка откинулась и резкий, яркий свет заставил её сощуриться. Оказалось, тело так задеревенело, что она едва могла пошевелить пальцами.

– Ну‑ну. – Рывком поставив её на ноги, император пощупал смятое и растерянное лицо Арэйсу. – Ты большая молодец. Всё будет хорошо, не переживай.

А после этого минули одна за другой четыре безмятежных недели в его резиденции, где Арэйсу одевали, умывали, развлекали, а император по вечерам рассказывал, как якобы продвигаются переговоры с её отцом. А затем – однажды – наступили темнота и холод подземелья, зловещее мерцание магического круга, пустота. Келсий отвёл её туда ранним утром, велев лечь в центр рунических переплетений, и, хотя это мало напоминало спасение, Арэйсу не посмела ослушаться, потому что иначе – кому ещё она могла довериться? Впрочем, она тогда была очень наивной четырнадцатилетней девочкой и значение магического круга понимала весьма туманно. Всё происходящее походило на помутнение рассудка, а давящая, жуткая картина вокруг – на плод её собственного измученного воображения.

В последний момент Арэйсу испугалась мрачного безмолвия, столь резко сменившего яркость солнечного дня. Попыталась о чём‑то попросить, сделать шаг к обещавшей защиту фигуре – и тогда на неё обрушилась мощь Дара. Он был похож на толщу горного ледника, грозящую раздавить её маленькое тело, на удушающую петлю, затянувшуюся вокруг горла. Ни одна мышца больше не подчинялась Арэйсу, несмотря на жестокую боль ритуала. Она охватила её целиком, от кончиков пальцев до затылка, и, рыдая, пока на её коже проступала вязь вечных чар, Арэйсу подумала, что это и есть её наказание. Так или иначе оно её настигло. А после… остальное было уже безразлично. Она приняла свою судьбу как данность. Да, было сложно после богатой изнеженной жизни привыкнуть к суровому обучению и непритязательному быту, но Арэйсу быстро рассталась с иллюзиями. Напоминание, что у неё больше нет прошлого, быстро отрезвляло. Кажется, именно в тот момент в ней что‑то умерло.

Сон спутался, декорации сменились: тяжесть в ногах, жжение в лёгких, мучительная тошнота, поднимающаяся из желудка после нескольких ничтожных минут бега. Келсий отдал её на обучение одному мастеру, сочинив удобную легенду, которой Арэйсу приказано было придерживаться. Помимо неё в доме жили ещё несколько учеников, но ей всегда казалось, что по указанию Келсия к ней был индивидуальный и более строгий подход.

Тогда её действительно стошнило, и Арэйсу стояла задыхающаяся, несчастная, готовая вот‑вот заплакать. Никто не собирался оставлять её в покое, и, более того, она не имела права ослушаться. Однако умение её росло. Дома она любила танцевать, и теперь развитая координация и гибкое тело сослужили ей хорошую службу.

Спустя два года император забрал её и поселил в лесу. Тогда они проделали весь путь в гробовом молчании, но во сне вопрос вырвался сам собой:

– И что теперь?

– Теперь так будет всегда, – был ей бесстрастный ответ.

Арэйсу посмотрела на низкий потолок кареты, стиснутое пространство между диванчиками, тонкие картонные стенки и городской пейзаж за окном – и проснулась. Проступая в сознании, обрывки слов медленно складывались в строчки.

Это было её тайной, но иногда Арэйсу писала стихи, сама не зная, кому и для чего, ведь у них не существовало слушателей, и сама бы она никому об этом не рассказала. Музыка и вплетённые в неё слова оставались последним, в чём её душа находила отдохновение. К счастью, бумага и автоматическое перо нашлись в соседней комнате. Сев писать, Арэйсу вопреки обыкновению почти не задумывалась над смыслом слов, позволяя им литься произвольно, – странное, непривычное возбуждение охватило её, разбуженное множественными впечатлениями этого дня, и оно чеканило образы само собой, помимо её воли:

 

Однажды что‑то пошло не так,

Внезапно – сама не ведаю как;

Но этот город больше мне не приносит проблем,

И неземной красоты в нём тоже, к несчастию, нет.

Уродливый камень внутри –