Восток. Запад. Цивилизация
– Чтоб не попортилась. Да и много чего за ним числилось. Вот чтобы люди и поняли… нам после почти три сотни упало. Может, и немного, но такого ублюдка нужно было остановить.
– И… и вы тоже убивали? – поинтересовалась Тори, подавшись чуть вперед. И само собой, едва не опрокинула недопитый чай.
– Тори!
– Случалось. – Милисента ответила спокойно, будто и нет в этом признании ничего такого. – Порой ведь или ты, или тебя.
– Ужас. – Маменька покачала головой. – Как хорошо, что вы сейчас здесь.
– Почему?
– Цивилизованный мир. Здесь нет нужды убивать кого‑то.
– Да как сказать. – Милисента расправила юбки. – В том и проблема, что уж больно цивилизованный… и непонятно, кто здесь сволочь, а кто просто мимо проходил.
А потом раздался звук.
Такой тонкий‑тонкий. Далекий. Даже не звук, а будто… будто эхо.
Эва вздрогнула и все‑таки не удержала свою чашку. Пальцы вдруг стали словно фарфоровыми. И чай вылился на юбки.
– Эва…
А она хотела извиниться, но звук дрожал. Струна, где‑то там в подземельях или возле них. Плакала, плакала, навзрыд буквально.
И звала.
Кого?
Не Эву. Но она тоже слышит.
– Эва? Эва, девочка…
– Погодите.
Голоса собеседниц раздавались рядом и в то же время будто издалека. А струна звенела. Или это не струна? Клавесин звучит совсем иначе. И на арфу тоже не похоже.
А на что?
Надо поближе подойти. Конечно. И если не ее зовут, то… то кого?
– Вы слышите это? – Тори поморщилась. – Какой… неприятный звук.
Неприятный?
Скорее наоборот. Чарующий. Теперь, кажется, Эва понимала, что испытывала Тори. И слышала ли Эва мелодию, которая играла где‑то совсем рядом, или что‑то иное, но она определенно не могла противостоять этой музыке.
– Эва… опять?
Их голоса доносились издали:
– …смотреть…
Смотреть?
А ведь и вправду. Самой идти не обязательно. Эва же умеет закрыть глаза и… да, вот так. Собственное тело остается в кресле. Оно застывает с неестественной улыбкой на губах. Донельзя пугающей улыбкой, но Эве некогда разглядывать себя. Сейчас она слышит музыку отчетливо.
Какая… интересная мелодия.
Она ложится под ноги тропой, и Эва идет. Правда, сделав несколько шагов, замирает и оглядывается. Надо же… какие они все.
Другие.
Маменьку окутывает бледное дрожащее марево Силы. А Милисента Диксон пылает живым огнем. На нее и смотреть‑то больно. Призрачная Эва прикрыла глаза.
А вот Тори… Тори будто из тьмы соткана.
Это тоже что‑то да значит. Она бы присмотрелась, она бы даже поняла, что именно, если бы задержалась. Но тропа под ногами дрожит. И нужно спешить.
Пока звучит эта мелодия.
Пока…
Шаг.
И еще один. Шелест крыльев у щеки. И прикосновение их, такое нежное, ласкающее.
– А ты что здесь делаешь? – Теперь он больше не ворон, но и не человек, будто два обличья слились, но не до конца. И не понять, чего больше.
– Ты звал, – спокойно ответила Эва. – Я и пришла.
Нет, Эдди с самого начала испытывал сомнения, что у него выйдет. То есть что‑то да вышло бы, но вот что именно? И как бы не получилось только хуже.
Но…
Он играл.
Точнее, дудочка играла. Принимала его Силу, выплетала музыку, которая уходила в камень. И пусть в первые мгновения ничего не происходило, но вскоре по камню этому поползли призрачные трещины. А из них потянулось белесое марево.
– Что за…
Стало быть, видит это не только Эдди.
Туман?
Похоже. Густой. Тяжелый. Пропахший смертью до последнего завитка. Он подбирался к ногам, слепо тычась в проведенную солью линию.
И пытался лепить образы.
Один.
Другой.
Но сил не хватало, чтобы образ удержать. Они и рассыпались, но за долю мгновенья до того все‑таки воплощались в давно ушедших людей.
Эдди мог бы узнать имена.
И даже выслушать истории. И может, помочь им, застрявшим где‑то между жизнью и смертью. Это было бы хорошим делом. Но он играл.
Ему нужна была одна‑единственная женщина, над телом которой туман превратился в стаю белых птиц. А потом птицы расступились, рассыпались, выпустив девушку.
Такую знакомую.
Такую…
