Все моря мира

Газзали, старший сын, появившийся на свет почти сразу после того, как они бежали из Эспераньи на чужбину, не был самым добродетельным из молодых людей, но он был добрым ребенком с милым лицом, мальчиком симпатичным и поразительно смышленым. Он с ранних лет запоминал истории, рассказанные ему отцом или услышанные на базаре, а также, в десятилетнем возрасте, когда отец задал ему эту непростую задачу, запомнил первые трудные страницы великого текста ибн Удада.

Сияб аль‑Арам никогда не оставлял надежды, что его сын вернется на путь Ашара и будет вести жизнь ученого и мудреца, чтобы достигнуть такого же положения, как его отец, или даже превзойти его. С тех пор, как несколькими годами раньше погиб от руки неизвестного убийцы Диян ибн Анаш, Сияб был главным судьей Альмассара и вызывал восхищение и уважение как своей строгостью, так и своей справедливостью. Когда этот добрый человек узнал, что его сына закололи (тоже кто‑то неизвестный) на базаре в Абенивине и что это случилось несколько месяцев назад, он лишился покоя.

Смерть любимого ребенка может подействовать так. За этим может последовать все, что угодно. Для Сияба аль‑Арама следствием стала острая тоска. Беспомощное желание еще раз увидеть своего мальчика, сделать так, чтобы перед расставанием они обменялись не теми резкими, подобными ударам двух кнутов, словами, а другими, учтивыми и полными любви.

Он плакал, часто, даже в суде. Говорили, что он уже никогда не стал прежним. Он умер меньше чем через два года после этого; не молодым, но и совсем не старым. Только сломленным.

 

Керама аль‑Фаради, убитого халифа Абенивина, не слишком оплакивали, возможно потому, что после его смерти воцарился такой хаос.

Его следовало оплакивать. Он был не самым благочестивым из правителей, но никогда не угнетал добродетельных людей. Его правление стало для Абенивина десятилетием процветания в мире, который видел падение Сарантия, в мире, в котором гражданские войны бушевали совсем рядом. Это должно было послужить достаточным основанием, чтобы Керама аль‑Фаради по‑доброму, с любовью вспоминали в его городе. И с грустью передали под покровительство Ашара и всевидящих звезд. Но этого не произошло.

Увы, такое случается. Не всегда находится тот, кто отнесется к нам с добротой при жизни. Или по‑доброму вспомнит о нас после смерти. Разве только бог, которому мы молимся, хотя мы и делаем это исходя из своих душевных порывов и желаний, а не из уверенности.

 

Глава IV

 

Переход до Марсены прошел без приключений. Ни непогоды, ни корсаров. Они и сами были корсарами – конечно, с разрешения халифа Альмассара. Это давало некоторую защиту. Не слишком надежную, однако, и точно не от пиратов и королевских кораблей Эспераньи.

Они опередили любые новости из Абенивина. Они сами были новостями. Рафел хотел этого. Он требовал от Эли идти на максимальной скорости. Они должны были доставить вести двум братьям, которые их ждали. Рафел не думал, что им следует бояться их сейчас: они выполнили то, для чего их наняли. Но эти двое были совершенно непредсказуемы. Особенно младший брат – он мог убить человека по мгновенной прихоти, под влиянием настроения. Такое уже случалось.

Марсена была известна как город, безопасный для ашаритов. Война за превосходство в джадитском мире между королем Фериереса и королевской четой Эспераньи привела к возникновению сложных альянсов и заигрыванию с запретами. Хотя запретить что‑то королю было трудной задачей даже для Верховного патриарха. Скарсоне Сарди пытался, конечно, слал из Родиаса страшные проклятия, грозил прекратить отправление обрядов Джада – лишив людей надежды попасть к богу в свет после смерти – по всему Фериересу за то, что его король заключает соглашения с проклятым Гурчу.

Он раньше был легкомысленным человеком, этот еще молодой Верховный патриарх, его пристроил на столь высокий пост хитрый богатый дядюшка, который был правителем Фиренты во всем, кроме официального титула. Скарсоне считали не более чем инструментом семейства Сарди в их превращении из местных банкиров в заметную мировую силу. Но он изменился, и все знали, что причиной этого стало падение Сарантия.

Ни один человек не захотел бы навечно прославиться как патриарх, который это допустил. Ни один джадит не захотел бы уйти после смерти к своему богу в надежде на кров и свет с таким черным пятном на душе и имени.

Поэтому Верховный патриарх до сих пор агрессивно призывал всех монархов‑джадитов и городских аристократов к войне за возвращение Золотого города. Он больше не был всего лишь инструментом своей семьи. Однако это не означало, что он сумел добиться священной войны, к которой стремился. Были конфликты и ненависть ближе к дому, и была прибыль, которую желали получить такие города‑государства, как Сересса, через год после падения Сарантия непринужденно возобновившая торговлю с Гурчу Разрушителем в городе, который теперь назывался Ашариасом.

Все знали, что Верховный патриарх запретил произносить само слово «Ашариас» в его присутствии. Конечно, это не изменило названия города. Для такого нужна армия, а ее у него не было.

Тем временем Эмери, король Фериереса, разрешил ашаритским корсарам и купцам ремонтировать суда, запасать воду и продукты и торговать (заплатив пошлину) в глубоководном порту Марсены. В обмен на это пираты Маджрити оставили в покое его суда, продолжая постоянные смертоносные нападения на корабли Эспераньи, его противника. Они преследовали джадитов – охотились за галерами, рабами для домашнего хозяйства, увозили детей, чтобы сделать из них придворных евнухов или солдат, – но никогда не трогали прибрежные города Фериереса.

Эсперанья – да. Батиара, где никчемный громогласный патриарх пытается развязать против них войну, – да, конечно. Земли джадитов дальше к востоку, ближе к Ашариасу – обязательно. Галеры, в конце концов, сами собой не плавают. Они нуждаются в рабах, чтобы те сидели на веслах, а потом умирали.

Пираты‑джадиты поступали точно так же с поселениями и городами Маджрити. И капитаны боевых судов Эспераньи, которые при любом удобном случае совершали вылазки на юг, стремясь захватить корабли и прибрать к рукам гавани на этом берегу. Или просто убить тех, кто не поклоняется солнечному богу.

Никто не назвал бы это время безопасным для мореплавания или для жизни на побережье Срединного моря или на прилегающих к нему землях.

Вот как вышло, что Надия, рабыня Дияна ибн Анаша из Альмассара, сделалась его собственностью. И оставалась ею, пока не воспользовалась ножом, чтобы покончить с этим. И с ним.

Рафел, живший в пригороде Альмассара, в общине киндатов за городской стеной, знал человека, который когда‑то давно купил его партнершу совсем юной девочкой. Он видел его издалека. Ничего удивительного: Диян ибн Анаш был известным судьей, ученым, уважаемым в городе человеком. Никто не знал, кто его убил. Могла ли хоть одна порядочная душа заклеймить девочку, которая стала женщиной, сделавшей это, если бы узнала правду? Что ж, многие бы так и поступили. Почти все, по правде говоря. Риторика имеет свои границы, даже в мыслях.

Он совсем ее не осуждал, с той самой ночи, когда она пробралась в порт, на борт «Серебряной струи», и рискнула попросить разрешения остаться, а он согласился. Она рассказала ему часть своей истории – небольшую часть.